Грустными глазами клоуна.

На про­шед­ший в выход­ные фести­валь «Экс­цен­трич­ная Сама­ра» в жюри был при­гла­шен извест­ный петер­бург­ский кло­ун Роберт Горо­дец­кий — автор номе­ра «Груст­ная кана­рей­ка» («Блю-Блю-Блю-Кана­ри…») в теат­ре «Лицедеи».В дру­гих номе­рах Горо­дец­кий создал узна­ва­е­мый образ груст­но­го и даже несчаст­но­го худо­ща­во­го интел­ли­ген­та во фра­ке и чёр­ном цилиндре.

Мы бесе­до­ва­ли в малень­ком кафе. У Робер­та Шим­шо­но­ви­ча тихий и неспеш­ный, чуть кар­та­вый гово­рок. Неболь­шая, сухая фигур­ка и утом­лен­ное, но свет­лое лицо с лас­ко­вы­ми, но озор­ны­ми гла­за­ми. Пока он гово­рил, я, как чело­век неве­ру­ю­щий, с удив­ле­ни­ем пой­мал себя на мыс­ли, что имен­но так, навер­ное, дол­жен выгля­деть ангел, спу­стив­ший­ся на зем­лю и соста­рив­ший­ся сре­ди людей.

Кста­ти, кло­ун Роберт Горо­дец­кий запи­сан в «Кни­гу рекор­дов Гин­нес­са» как «самый зава­лен­ный цве­та­ми Его Вели­че­ство актер». А про­слав­лен­ный Вяче­слав Полу­нин, хотя и млад­ше героя все­го на 10 лет, зовет его «папой всех клоунов».

— Поче­му неко­то­рые дети боят­ся клоунов?

- Я могу ска­зать на при­ме­ре моей внуч­ки. Когда она была малень­кая и уви­де­ла, как я гри­ми­ро­вал­ся, то ходи­ла-ходи­ла вокруг и нако­нец спро­си­ла: «Дедуш­ка, а зачем ты себя так страш­но мажешь?» Или, напри­мер, мы высту­па­ли как-то на «Тби­ли­со­би» (еже­год­ный город­ской празд­ник в сто­ли­це Гру­зии), и когда мы по ули­це воз­вра­ща­лись в гости­ни­цу – еще в гри­ме и костю­мах, то поче­му-то все маль­чи­ки на ули­це счи­та­ли сво­им дол­гом дать пинок под зад кло­уну. А мы же не можем гру­бо отве­тить – мы в обра­зах доб­рых кло­унов. Нако­нец мой при­я­тель Коля Терен­тьев повер­нул­ся к одно­му маль­чи­ку и гово­рит: «Ты зна­ешь, а мне боль­но». И было вид­но, как дети при­тих­ли и заду­ма­лись, а до это­го им даже в голо­вы не при­хо­ди­ло, что кло­ун – это рани­мое существо.

- А насколь­ко часто вам быва­ет груст­но от реак­ции пуб­ли­ки, и что боль­ше все­го ранит?

- Ранит, когда зри­те­ли сры­ва­ют меро­при­я­тие, ради кото­ро­го собрал­ся кон­церт и вся пуб­ли­ка. Недав­но был кон­церт, вечер памя­ти акте­ра теат­ра «Лице­деи» Фелик­са Ага­д­жа­ня­на, скон­чав­ше­го­ся пол­то­ра года назад. Пуб­ли­ка напи­лась, не дала мне ска­зать речь – вспом­нить Фелик­са, ниче­го не дала. Хотя я начал рас­ска­зы­вать, как пер­вый раз уви­дел его в сту­дии пан­то­ми­мы, где он пока­зы­вал упраж­не­ния, и я был оша­ра­шен. На том вече­ре всем ока­за­лось до лам­поч­ки… Я на сцене, гово­рю, а ко мне под­хо­дит шата­ясь какая-то напив­ша­я­ся девуш­ка и пыта­ет­ся что-то мне ска­зать, а пуб­ли­ке все по бара­ба­ну – было обид­но до слез… Я потом позво­нил хозя­и­ну того ресто­ра­на, где был вечер и ска­зал: «Витя, ты изви­ни, но я сего­дня высту­пал пло­хо, я не смог убе­дить зал и вну­шить зри­те­лям то, ради чего мы там все собра­лись». Это было очень обид­но… Пото­му что когда Феликс умер и его кре­ми­ро­ва­ли в Ленин­гра­де, была безум­ная жара, а я при­е­хал попро­щать­ся во фра­ке, цилин­дре, белых пер­чат­ках. И мне хоте­лось писать, но я нику­да не отлу­чил­ся, пото­му что надо было ска­зать речь. И его мама была счаст­ли­ва, она потом ска­за­ла: «Вы един­ствен­ный при­шли в нор­маль­ном костю­ме и все сде­ла­ли как насто­я­щий кол­ле­га, что­бы достой­но про­во­дить Феликса».

- Поче­му сей­час не ста­ло арти­стов, рабо­та­ю­щих в амплуа груст­но­го кло­у­на, как Лео­нид Енгибаров?

- У Лени были свои про­бле­мы – мало того что слож­но­сти на «алко­голь­ном фрон­те», его еще пере­ста­ли зани­мать в зару­беж­ных гастро­лях. Из-за пер­во­го же пунк­та. И он чув­ство­вал себя уни­жен­ным и оскорб­лен­ным. Навер­ное, из-за это­го себя фак­ти­че­ски и уби­вал выпив­кой. Леня был класс­ный чело­век, с ним было так инте­рес­но раз­го­ва­ри­вать… А сей­час нет таких арти­стов – это надо быть лич­но­стью. Искус­ство зави­сит от людей. Напри­мер, не ста­ло очень мно­гих мимов и кло­унов. Ушли мно­гие мои дру­зья – кто умер, а кто пере­стал высту­пать. Вот сей­час Сла­ве Полу­ни­ну дали руко­вод­ство Ленин­град­ским цир­ком. Сла­ва вели­ко­леп­ный орга­ни­за­тор, у него очень мно­го зна­ний, но непо­сред­ствен­но заку­лис­ной исто­ри­ей цир­ка не вла­де­ет. Ему кажет­ся, что из цир­ка нуж­но убрать живот­ных, манеж сде­лать квад­рат­ным. Но если не будет зве­рей, то в цирк не ста­нут ходить дети, а это основ­ной доход цир­ка. Мне кажет­ся, что Сла­ве нуж­но под бла­го­вид­ным пред­ло­гом отка­зать­ся от это­го руко­вод­ства. Ведь у него все в поряд­ке – есть три кол­лек­ти­ва «Сноу-шоу», ката­ю­щи­е­ся по все­му миру и при­но­ся­щие хоро­шие дохо­ды. Чего ему лезть в цирк?! У них же своя мафия… цирковая.

- Но ведь есть при­мер цир­ка без дрес­си­ро­ван­ных живот­ных — Cirque du Soleil.

- Это дру­гое зре­ли­ще, дру­гой жанр. Дети не будут ходить, Cirque du Soleil для взрос­лых. А на что арти­стам жить и куда живот­ных девать?

- Перед вами сто­ял выбор уехать или нет, после того, как Полу­нин поки­нул СССР в 1988 году?

- Конеч­но, меня Сла­ва при­гла­шал, когда он рабо­тал в Cirque du Soleil, то позво­нил и спро­сил, не хочу ли я при­е­хать туда рабо­тать с ним. Но я не захо­тел, у меня были про­бле­мы в семье. Хотя мои роди­те­ли жили в Нью-Йор­ке, они эми­гри­ро­ва­ли еще в 1970 году. Папа там похо­ро­нен, а маме уже 93 года, и она до сих пор живет там, а я каж­дый год к ней летаю. Но, тем не менее, все мои дру­зья в России. 

И еще… я не хочу начи­нать жить сна­ча­ла. Но если меня при­гла­ша­ют за гра­ни­цу, то я приезжаю. 

— Как род­ные отнес­лись к выбо­ру про­фес­сии, когда вы реши­ли стать арти­стом цирка?

— Мой папа выбро­сил мой пас­порт, когда я в 20 лет заявил, что поеду посту­пать в мос­ков­ское цир­ко­вое учи­ли­ще. И мне при­шлось вос­ста­нав­ли­вать доку­мен­ты. Это при том, что отец – теат­раль­ный худож­ник, рабо­тал в Теат­ре коме­дии у режис­се­ра Нико­лая Аки­мо­ва, рабо­тал в Теат­ре музы­каль­ной коме­дии. Но так полу­чи­лось, что я все-таки побе­дил папу. (Сме­ет­ся.) Но при­шлось полу­чить тех­ни­че­ское обра­зо­ва­ние, окон­чил учи­ли­ще чер­теж­ни­ком-кон­струк­то­ром по сан­тех­ни­че­ским устрой­ствам. И мне это сей­час очень помо­га­ет, пото­му что я до сих пор все, что при­ду­мы­ваю из рек­ви­зи­та и бута­фо­рии, делаю сво­и­ми рука­ми. И я уже рабо­тал кон­струк­то­ром в тор­го­вой рекла­ме, когда узнал о сту­дии пан­то­ми­мы. Поехал туда и мне так понра­ви­лось, что все осталь­ное поте­ря­ло смысл. 

- Вы там встре­ти­лись с Полуниным?

- Нет, это было поз­же, когда я стал уже закон­чен­ным арти­стом. Уже несколь­ко раз пытал­ся посту­пить в теат­раль­ный инсти­тут, но меня не взя­ли. А на послед­ней моей попыт­ке я и сам пере­ду­мал. К тому вре­ме­ни я уже несколь­ко лет высту­пал и даже несколь­ко раз был на гастро­лях за гра­ни­цей. И мне про­сто хоте­лось полу­чить бумаж­ку о выс­шем обра­зо­ва­нии. А тут на собе­се­до­ва­нии во ЛГИТМИК про­фес­сор Кли­тин с эти­ми завяз­ка­ми… И я бы его понял, если бы тот был про­стой мужик и сидел перед нали­той рюмоч­кой. А то ведь сидит расфу­фы­рен­ный, весь такой все зна­ет, а я перед ним никто. И вдруг кла­дет ногу на ногу, а завя­зоч­ки каль­сон выва­лись… И тут я про­сто ска­зал себе «НЕ ХОЧУ».

- А в дет­стве у вас были твор­че­ские всплес­ки? Роди­те­ли ста­ви­ли на табу­рет­ку сти­хи читать?

- Нет, роди­те­лям было неко­гда. Папа рабо­тал, мама рабо­та­ла — надо было что-то жрать, им было не до вос­пи­та­ния. А я был хули­га­ном и бес­при­зор­ни­ком. Бол­тал­ся по свал­кам с паца­на­ми и сам себя вос­пи­ты­вал. Мы ходи­ли всем дво­ром к бар­ка­сам в пор­ту, где жили без­дом­ные и про­сти­тут­ки. Бега­ли на бара­хол­ку, тогда в Ленин­гра­де это были такие сараи, где сто­я­ли такие раз­ри­со­ван­ные голу­бо­гла­зень­кие маль­чи­ки и про­да­ва­ли пла­стин­ки для грам­мо­фо­нов. Эва­ку­а­цию я не пом­ню, знаю, что жили в Маг­ни­то­гор­ске, а вер­ну­лись домой в 1945-ом. Я пом­ню вре­ме­на, когда по Нев­ско­му еще ходил трам­вай, а ули­ца назы­ва­лась про­спект 30-летия Октября. 

- Боль­ше все­го извест­но­сти вам при­нес номер «Блю-Блю-Блю-Кана­ри…» — вас не уязв­ля­ет, что осталь­ные не так силь­но запомнились?

- Ну, это мой основ­ной источ­ник дохо­да. Я полу­чаю автор­ские отчис­ле­ния, на кото­рые и живу. Дру­гие испол­ня­ют, но толь­ко Сла­ва Полу­нин при­сы­ла­ет мне каж­дый месяц тыся­чу евро. И боль­ше никто. Ведь когда испол­ня­ешь номер, то надо писать на афи­ше, кто автор. Вот по теле­ви­зо­ру Кир­ко­ров пел «Голу­бую кана­рей­ку» несколь­ко раз. Ну, я посы­лал к нему людей из рос­сий­ско­го автор­ско­го агент­ства, но это ока­за­лось бес­по­лез­но. Или вот, фигу­рист Илья Авер­бух сде­лал номер тан­цев на льду – три кло­у­на выез­жа­ют под эту же музы­ку. Я ему позво­нил и гово­рю: «Илю­ша, ну рабо­та­е­те на ста­ди­о­нах, напи­ши: «автор — Горо­дец­кий». А он мне отве­ча­ет: «А у нас номер ста­вил хорео­граф». Я гово­рю: «Сука ты!»

- А какой у вас был люби­мый кло­ун в дет­стве? И как в пер­вый раз уви­де­ли клоуна?

- Пер­вый? Был такой ковер­ный Бирю­ков в ленин­град­ском цир­ке. Он мне запом­нил­ся тем, что у него в ухе было коль­цо. А вооб­ще, очень я любил жон­гле­ра Бори­са Пет­ро­ви­ча Вят­ки­на. И еще Оле­га Попо­ва, осо­бен­но когда он ходил по «сво­бод­ной про­во­ло­ке». Из-за него я начал осва­и­вать этот жанр. Уви­дел в цир­ке и стал репе­ти­ро­вать дома. Вбил в про­ти­во­по­лож­ные сте­ны по крю­ку, и когда все род­ные ухо­ди­ли на рабо­ту, то натя­ги­вал про­во­ло­ку и начи­нал репе­ти­ро­вать. При­ду­мал номер, где стою на про­во­ло­ке на одной ноге, а на дру­гую кла­ду по оче­ре­ди блюд­ца и чаш­ки, и заки­ды­ваю их на голо­ву, выстра­и­вая баш­ню – шесть чай­ных при­бо­ров. А пото­лок в квар­ти­ре низ­кий и при­хо­ди­лось осто­рож­ни­чать, что­бы не раз­бить посу­ду об него. Потом раза два или три я высту­пал в кон­цер­те с этим номе­ром и боль­ше не делал его.

- Что для вас важ­нее – отре­пе­ти­ро­ван­ность или импровизация?

- Конеч­но, импро­ви­за­ция — она ведь идет от кон­так­та с пуб­ли­кой. Быва­ет так, что что-то сры­ва­ет­ся. Я сде­лал номер со швей­ной машин­кой, кото­рая пре­вра­ща­ет­ся в элек­тро­ор­ган, еще там был сак­со­фон, транс­фор­ми­ру­ю­щий­ся в скрип­ку, и пюпитр, обо­ра­чи­ва­ю­щий­ся аккор­део­ном. Я с этим номе­ром высту­пал в Москве в 84-ом году на про­грам­ме «Шире круг», вышел на сце­ну, поста­вил машин­ку, она долж­на была засту­чать и шить, но это­го не слу­чи­лось… Фоно­грам­мы нет и нет, а пуб­ли­ки пол­ный зал. Я во фра­ке, в гри­ме, в пер­чат­ках, зал на меня смот­рит – меня накры­ва­ет манд­раж. Моя рука, лежа­щая на машин­ке, начи­на­ет дро­жать, а я не могу оста­но­вить ее. И тут слы­шу по залу шепот, я пони­маю, что они сле­дят за каж­дым моим дви­же­ни­ем. Вдруг тихо так ста­ло, и на весь зал слыш­но, как шепо­том в мик­ро­фон режис­сер ради­стам за кули­са­ми гово­рит: «Ищи­те звук». 

А я стою и пони­маю, что надо реа­ги­ро­вать, – начи­наю ози­рать­ся. «Ищу звук» под машин­кой. Потом стал искать звук сре­ди зри­те­лей. Потом так рас­кру­тил эту тему, что два­дцать минут импро­ви­зи­ро­вал. Зал хохотал.

И так про­дол­жа­лось, пока сно­ва не раз­дал­ся голос режис­се­ра: «Роберт, изви­ни­те, а не мог­ли бы вы начать номер сно­ва?» Тут я сорвал ова­ции, забрал машин­ку и ушел за кули­сы. Там сто­я­ли арти­сты, они спро­си­ли меня, неуже­ли я пой­ду сно­ва на цену. А что делать? И пошел, и отра­бо­тал номер так, как он был отрепетирован. 

- А были неожи­дан­ные импро­ви­за­ции, вызван­ные реак­ци­ей публики?

- Было, когда люди себя хам­ски вели. Таких вопи­ю­щих слу­ча­ев в моей жиз­ни два. Я рабо­тал в ленин­град­ской гости­ни­це «Совет­ская» в варье­те, пока­зы­вал фоку­сы. На сцене сто­ял мой сто­лик, я вышел впе­ред, а сза­ди про­хо­ди­ли какие-то два пар­ня. Они спу­сти­лись по лест­ни­це, про­хо­ди­ли мимо мое­го сто­ли­ка и под­ни­ма­лись. Когда я высту­пал, услы­шал, что пуб­ли­ка сме­ет­ся, обер­нул­ся и уви­дел, что один парень пере­ме­шал все кар­ты, кото­рые спе­ци­аль­ным обра­зом сло­же­ны для пока­за фоку­сов. Я подо­шел к мик­ро­фо­ну, ска­зал пуб­ли­ке: «Изви­ни­те», догнал одно­го из пар­ней, похло­пал по пле­чу. Тот обер­нул­ся, и я дал ему по роже. Никто сло­ва не ска­зал, и он тоже. Оркестр сыг­рал туш. А вто­рой слу­чай был в горо­де Сара­пу­ле. Там мы с парт­не­ром рабо­та­ли номер на дво­их — экви­либр на сво­бод­ной про­во­ло­ке с жон­гли­ро­ва­ни­ем. И какой-то парень с пер­во­го ряда берет со сце­ны коль­ца из поли­сти­ро­ла, кото­ры­ми мы жон­гли­ро­ва­ли, и лома­ет. А в цир­ке, напри­мер, за это могут убить. Высо­кий, моло­дой парень, здо­ро­вый, выше меня на голо­ву. Сло­мал коль­ца и сидит, раз­ва­лив­шись в крес­ле, заки­нув ногу на ногу. 

Я во фра­ке и цилин­дре, спу­стил­ся в зал, подо­шел к это­му чува­ку. Снял цилиндр, снял пер­чат­ки, ска­зал: «Изви­ни­те» – и набил ему мор­ду. Надел пер­чат­ки, надел цилиндр. Пуб­ли­ка мол­ча­ла все это вре­мя. Вер­нул­ся на сце­ну и с дро­жа­щи­ми коле­ня­ми полез на про­во­ло­ку. Но номер отра­бо­тал четко. 

Ушел в кули­сы, сел и думаю, что делать. А музы­кан­ты сиде­ли на сцене и были про­сто счаст­ли­вые от это­го зре­ли­ща. И вдруг после кон­цер­та при­хо­дит этот парень. Музы­кан­ты его хоте­ли убить, но я ска­зал, что­бы отпу­сти­ли. Тот сел в моей гри­мер­ке, я думал с ним серьез­но пого­во­рить. А у него вдруг сле­зы потек­ли из глаз. И гово­рит: «Вы зна­е­те, у меня было очень труд­ное дет­ство!» Я чуть на пол не упал, у меня начал­ся исте­ри­че­ский хохот от этой фра­зы – так я все­гда начи­нал раз­го­вор при зна­ком­стве с девуш­кой, кото­рую хотел «закле­ить». Когда успо­ко­ил­ся, то гово­рю: «Иди отсю­да подоб­ру-поздо­ро­ву». А на том кон­цер­те в зале сиде­ли кол­ле­ги из ленин­град­ской эст­ра­ды и гово­рят потом: «Слу­шай, какая «под­сад­ка» класс­ная!» Мне при­шлось ска­зать, что да, «под­сад­ка» хоро­шая полу­чи­лась. Так и не сознал­ся им, что на самом деле было.

— Неуже­ли не было жела­ния попро­бо­вать себя на сцене в дра­ма­ти­че­ском жанре?

- Нет, я же кар­тав­лю. Зато при­гла­ша­ли в кино. Есть фильм «Мари­ца», в 1985 году сни­мал Алек­сандр Белин­ский. Я там объ­яв­ляю: «Тан­цу­ем вальс! Тан­цу­ем все!» – и про­хо­жу по баль­но­му залу вальяж­ной поход­кой. Сни­мал­ся у гру­зин­ско­го режис­се­ра Резо Эсад­зе в филь­ме «Любовь с пер­во­го взгля­да». Лен­та о люб­ви гру­зин­ско­го маль­чи­ка к бело­рус­ской девоч­ке. Я люб­лю этот фильм за то, что в зави­си­мо­сти от настро­е­ния у пер­со­на­жей цвет одеж­ды меня­ет­ся или цвет пред­ме­тов вокруг. На съем­ках, кото­рые про­хо­ди­ли осе­нью, для одной сце­ны при­шлось кра­сить дере­вья в зеле­ный цвет. В этом филь­ме я пока­зы­вал фоку­сы – изоб­ра­жал пас­са­жи­ра поез­да, у кото­ро­го несколь­ко раз билет пре­вра­ща­ет­ся в бумаж­ку, когда нуж­но предъ­явить его про­вод­ни­ку при вхо­де в вагон. Самый недав­ний фильм «Питер ФМ». В самом нача­ле лен­ты там бомж копа­ет­ся на свалке.

- Так это были вы?

- Да, меня там силь­но загри­ми­ро­ва­ли. Там еще слу­чай был. По сце­на­рию я дол­жен был рыть­ся в мусор­ных баках, а перед этим на пло­щад­ке было вре­мя обе­да. Я взял у асси­стен­тов режис­се­ра пла­сти­ко­вые кон­тей­не­ры с супом, зако­пал в деко­ра­ци­ях. Когда меня нача­ли сни­мать, то я в кад­ре роюсь в мусо­ре, пере­би­раю моне­ты, фото­гра­фии и вдруг достаю кон­тей­нер и выли­ваю себе в рот. И тут съем­ки кон­чи­лись. Вся груп­па рыда­ла от хохо­та. И запла­ти­ли боль­ше, чем обе­ща­ли. Это мой люби­мый фильм. А еще сни­мал­ся у поль­ско­го режис­се­ра Збигне­ва Рыб­чин­ско­го в корот­ко­мет­раж­ном филь­ме «Тан­го». Он потом еще пре­мию «Оскар» полу­чил. Сни­ма­ли под Нью-Йор­ком, в Нью-Джер­си. Збиг очень хоро­шо ко мне отно­сил­ся, так что все мои импро­ви­за­ции он отме­тал и гово­рил: «Это не из мое­го филь­ма». (Сме­ет­ся.) Но в кон­це кон­цов он полу­чил «Оскар», позво­нил мне и ска­зал, что я тоже имею отно­ше­ние к награ­де. Потом он попро­сил, что­бы я узнал, кто в нашей стране полу­ча­ет автор­ские за «Масте­ра и Мар­га­ри­ту» — хотел сде­лать фильм по рома­ну Бул­га­ко­ва. И даже меня там занять, но не получилось.

- А какое кино вы сей­час сами смот­ри­те и любите?

- Какое люб­лю? Любое ста­рое… (Сме­ет­ся.) А если серьез­но, то бук­валь­но вче­ра на послед­ние день­ги купил DVD-диск с филь­мом «Дети рай­ка» Мар­се­ля Карне и новые про­грам­мы Cirque du Soleil. И конеч­но, соби­раю видео и филь­мы о кло­у­нах и пан­то­ми­ме. Их очень слож­но найти. 

- Вы попа­ли в «Кни­гу рекор­дов Гин­нес­са» как «самый зава­лен­ный цве­та­ми Его Вели­че­ство актер». А что кро­ме цве­тов необыч­но­го дари­ли зри­те­ли после выступления?

- Шоко­лад. Заки­ды­ва­ли сце­ну короб­ка­ми с шоко­лад­ны­ми кон­фе­та­ми. Еле успе­ва­ли уворчиваться.

А как-то в Гер­ма­нии высту­па­ли на «Окто­бер­фе­сте», и один из наше­го трио напи­сал ее на кар­тон­ке «Мы хотим пива» и поста­вил на сцене. Через две мину­ты вся аван­сце­на была устав­ле­на бутыл­ка­ми. Хотя мы все трое не ахти как любим пиво. Но было весе­ло смот­реть, как пуб­ли­ка пове­лась на про­во­ка­цию. А одна­жды в кон­це выступ­ле­ния кто-то поста­вил на край сце­ны кар­тон­ную короб­ку с бан­том. Я откры­ваю ее, а там живая кури­ца. Сла­ва Полу­нин тогда не рас­те­рял­ся и сра­зу же кинул пти­цу в зал. И вот она летит, а за ней как от реак­тив­но­го само­ле­та след тянет­ся из гуа­но. Это было безум­но смеш­но, но никто не пожа­ло­вал­ся. Зри­те­ли в шикар­ной одеж­де при­шли, а тут на них помет, но никто сло­ва не ска­зал нам – все хохо­та­ли. Но кто при­нес эту кури­цу и куда она потом делась, так никто и не узнал.