Война нам только снится

Пока что. Без­услов­но, это не идет ни в какое срав­не­ние с реаль­ной вой­ной, в кото­рой пря­мо сей­час вынуж­де­ны жить дру­гие люди, мои сограж­дане. И уж никак не сопо­ста­ви­мо с послед­ни­ми ощу­ще­ни­я­ми пас­са­жи­ра, ско­рее все­го, и не зна­ю­ще­го назва­ния Donets’k, от раз­гер­ме­ти­за­ции сало­на само­ле­та на высо­те десять тысяч мет­ров. Но дело в том, что чело­ве­ку, про­сы­па­ю­ще­му­ся из эпи­цен­тра взры­ва в лип­кую ледя­ную испа­ри­ну, вздра­ги­ва­ю­ще­му всем телом в сво­ей уют­ной посте­ли, маши­наль­но ощу­пы­ва­ю­ще­му вполне целые свои конеч­но­сти — это­му чело­ве­ку необ­хо­ди­мо несколь­ко секунд, что­бы осо­знать, как лич­но ему повез­ло. И что это толь­ко сон.

Наяву получ­ше, это при­зна­ют и мои зна­ко­мые. Мно­го дел. К тому же, лето, дачи, отпус­ка, уми­ро­тво­ря­ю­щая при­ро­да. Толь­ко вре­ме­на­ми, изред­ка отда­лен­ный рас­кат гро­ма или гул само­лет­но­го мото­ра вдруг застав­ля­ют поежить­ся, ско­рее мыс­лен­но. Вой­на впи­лась зано­зой в под­со­зна­ние, и мы все немно­го вою­ем в сво­их мир­ных, спо­кой­ных горо­дах по обе сто­ро­ны гра­ни­цы, не забы­вая рабо­тать, читать, раз­го­ва­ри­вать и пить кофе с молоком.

Я вспо­ми­наю, как в нача­ле мар­та маль­чиш­ка на Май­дане ска­зал мне, что вой­на уже идет. На тот момент Крым еще вхо­дил в состав Укра­и­ны, еще толь­ко фор­ми­ро­ва­лись части Нац­г­вар­дии, Луган­ская и Донец­кая обла­сти еще были при­год­ны для мир­ной жиз­ни. Маль­чиш­ка этот ока­зал­ся умнее меня, засло­няв­шей­ся от реаль­но­сти необос­но­ван­ны­ми надеж­да­ми на луч­шее. Он слы­шал рас­ка­ты гро­ма уже тогда. Жив ли он, этот умный мальчишка.

Есть такое явле­ние — кон­ту­зия, от латин­ско­го contusio, ушиб. Спра­воч­ни­ки опре­де­ля­ют кон­ту­зию как общее пора­же­ние орга­низ­ма вслед­ствие рез­ко­го воз­дей­ствия, кото­рое — и это важ­но — не обя­за­тель­но сопро­вож­да­ет­ся меха­ни­че­ски­ми повре­жде­ни­я­ми орга­нов и тка­ней. Послед­ствия кон­ту­зии, — гла­сят спра­воч­ни­ки, — раз­но­об­раз­ны: от вре­мен­ной утра­ты слу­ха, зре­ния, речи с после­ду­ю­щим частич­ным или пол­ным их вос­ста­нов­ле­ни­ем, до тяжё­лых нару­ше­ний пси­хи­че­ской деятельности.

Почти нере­аль­ны­ми, из про­шлой жиз­ни сей­час кажут­ся чув­ства, испы­тан­ные мной при ново­сти о изби­е­нии сту­ден­тов на май­дане Неза­леж­но­сти 30 нояб­ря 2013 года. Вол­не­ние, с кото­рым я откры­ва­ла газе­ты, вклю­ча­ла радио и кана­лы граж­дан­ско­го теле­ви­де­ния, что­бы узнать, что про­ис­хо­дит в зим­нем Кие­ве. Злая тос­ка кон­ца фев­ра­ля. Горечь сере­ди­ны мар­та. В нача­ле мая в Одес­се погиб­ли сорок чело­век, все вско­лых­ну­лось сно­ва. На Восто­ке нача­лась стрель­ба, сна­ча­ла с одной, а потом и с дру­гой сто­ро­ны, но и с ней, как выяс­ни­лось, мож­но худо-бед­но ужи­вать­ся в одной реаль­но­сти. И вот теперь — гибель трех­сот чело­век, нико­им обра­зом не при­част­ных к про­ис­хо­дя­ще­му меж­ду Укра­и­ной и Рос­си­ей. Что же смо­жет задеть нас после это­го? Мы кон­ту­же­ны эмо­ци­о­наль­но, все, вне зави­си­мо­сти от места про­жи­ва­ния, и каж­дый сле­ду­ю­щий эпи­зод дол­жен быть чудо­вищ­нее, мас­штаб­нее, кро­ва­вее преды­ду­щих, что­бы про­из­ве­сти на нас необ­хо­ди­мое впечатление. 

Послед­стви­ем тяжё­лой кон­ту­зии явля­ют­ся дли­тель­но оста­ю­ща­я­ся быст­рая утом­ля­е­мость, пло­хое само­чув­ствие, повы­шен­ная раз­дра­жи­тель­ность, — ска­за­но в спра­воч­ни­ках. Начи­ная с вече­ра про­шло­го чет­вер­га, мы обру­ши­ва­ем друг на дру­га новую пор­цию обви­не­ний и нена­ви­сти. Нам страш­но, очень страш­но, и мы кри­чим изо всех сил, что вино­ва­ты дру­гие. Кри­чим, пото­му что оглох­ли — наде­юсь, вре­мен­но. Выслу­шать друг дру­га мы не в состоянии.

Все объ­яс­ни­мо, но тол­ку от тео­рий мало. Част­ная сим­во­ли­че­ская намет­ка, состо­я­щая из кров­но­го род­ства, друж­бы, вза­им­ных поез­док по рабо­те и в отпуск, укра­ин­ских песен на рус­ских сва­дьбах, тре­щит и рас­пол­за­ет­ся, когда мы рыв­ка­ми тянем оде­я­ло каж­дый на себя. 

Я пом­ню укра­ин­цев зимой, оправ­ды­ва­ю­щих­ся и гля­дя­щих рас­те­рян­но; вес­ной, пла­чу­щих и не стес­ня­ю­щих­ся сво­их обид­ных слез. Пару раз меня даже побла­го­да­ри­ли за ста­тьи, в надеж­де, что сло­ва­ми еще мож­но что-то испра­вить, дока­зать. Я вижу укра­ин­цев сей­час, и мне слиш­ком зна­ко­ма по себе эта нит­ка упря­мо сжа­то­го рта, взгляд испод­ло­бья — жела­ние что-либо дока­зы­вать испарилось. 

Я пом­ню рос­си­ян, смот­рев­ших на про­ис­хо­дя­щее вна­ча­ле скеп­ти­че­ски, снис­хо­ди­тель­но; как затем они рас­спра­ши­ва­ли о мест­ных собы­ти­ях с тре­вож­ным любо­пыт­ством, а я, как мог­ла, объ­яс­ня­ла; меня уже дав­но никто ни о чем не рас­спра­ши­ва­ет. И, в общем, понят­но, что, когда я допи­шу эту ста­тью, меж­ду нами оста­нет­ся все то же самое, наво­ро­чен­ное за послед­ние пол­го­да, плюс этот сокру­шен­ный текст. 

Ну что ж, так быва­ет. Раз­во­дят­ся супру­ги, дети пере­ста­ют общать­ся с роди­те­ля­ми. Ста­рая друж­ба рушит­ся от нако­пив­ших­ся пре­тен­зий. В прин­ци­пе, жизнь на этом обыч­но не закан­чи­ва­ет­ся, а зача­стую и начи­на­ет­ся с чисто­го листа. Вро­де бы ниче­го страш­но­го. Но сего­дня утром я вни­ма­тель­но рас­смот­ре­ла кар­ту тек­то­ни­че­ских раз­ло­мов Зем­ли, и у меня для вас ново­сти: у Рос­сии и Укра­и­ны все шан­сы оста­вать­ся сосе­дя­ми доволь­но дол­го. Вопрос толь­ко в том, каким обра­зом нам, част­ным лицам, даль­ше в этом сосед­стве суще­ство­вать, пото­му что, как бы там ни было, нам придется.

Пару недель назад «Новая газе­та» опуб­ли­ко­ва­ла рас­ска­зы рос­си­ян, пере­ехав­ших на посто­ян­ное житель­ство в Киев. Для меня эта тема­ти­ка была почти лич­ной, посколь­ку я про­жи­ла созна­тель­ную часть жиз­ни напо­ло­ви­ну в Укра­ине, а напо­ло­ви­ну в Рос­сии, и теперь очу­ти­лась меж двух огней, не желая без­огляд­но при­ни­мать чью-либо сто­ро­ну в кон­флик­те и пере­жи­вая одно­вре­мен­но за всех. Слу­шая эти исто­рии, я с удо­вле­тво­ре­ни­ем отме­ти­ла, что основ­ны­ми моти­ва­ми пере­ез­да были мяг­кий кли­мат, хоро­шая еда, спо­кой­ные и доб­ро­же­ла­тель­ные люди. Все ука­зы­ва­ло на то, что за свою без­опас­ность — один из клю­че­вых фак­то­ров — никто из имми­гран­тов не бес­по­ко­ит­ся. Тот факт, что «за идею» не при­е­хал ни один из них, пока­зал­ся мне обна­де­жи­ва­ю­щим: идей­ные едут бороть­ся и выжи­вать, по ним слож­но объ­ек­тив­но оце­ни­вать обста­нов­ку; боль­шин­ство же стре­мит­ся к мир­ной и бла­го­по­луч­ной жиз­ни для себя и сво­их близ­ких, и это нор­маль­но. В сущ­но­сти, это прак­тич­ное стрем­ле­ние — един­ствен­ное, что дает шанс в буду­щем при­ни­мать друг дру­га пусть не по-брат­ски, но по-дружески.

Послед­ние несколь­ко дней я читаю кни­гу Айн Рэнд «Мы — живые», о Пет­ро­гра­де 20‑х годов про­шло­го века. Один диа­лог задел нешуточно:

«—…А из вас полу­чил­ся бы заме­ча­тель­ный малень­кий борец — на нашей стороне.

— Я думаю, вы зна­е­те, — я нико­гда не смо­гу им стать.

— Думаю, что знаю. Но тогда поче­му вы не боре­тесь про­тив нас?

— Пото­му, что у меня с вами столь­ко же обще­го, сколь­ко с вра­га­ми, кото­рые сра­жа­ют­ся про­тив вас. Я не хочу сра­жать­ся за людей, я не хочу сра­жать­ся про­тив людей… Я хочу жить».