Повесть о капитане «Копейки»

…Один крас­но­ар­ме­ец, горюя по сво­е­му вер­но­му дру­гу, по сво­е­му бое­во­му Сив­ке Бур­ке, про­шед­ше­му с ним вме­сте и огонь, и воду, и медь, но согнув­ше­му­ся под тяже­стью дней и годов, запи­сал каран­да­шом в поход­ном дневнике:

И саб­ля не бра­ла его,

И пуля не бра­ла его,

Но вре­мя село на него,

И не оста­лось ничего…

Даже не знаю, поче­му, но захо­тел рас­ска­зать о чело­ве­ке, умев­шем не заме­чать вре­мя или, наобо­рот, чув­ство­вать его необ­ра­ти­мый кру­го­вой ход осо­бен­но ост­ро. Навер­ное, в каж­дом горо­де есть такой. И в Сара­то­ве был. И зва­ли его Шар­ман­щик. В любую пого­ду, в дождь и в жару, в метель и листо­пад он при­хо­дил к деся­ти часам на место сво­ей каж­до­днев­ной рабо­ты и заво­дил изо­гну­той чёр­ной руч­кой ста­рый пате­фон. Рас­по­ла­гал­ся он пря­мо на ули­це, под сенью раз­рос­ше­го­ся топо­ля, непо­да­лё­ку от вхо­да в опто­вый рынок, кото­рый сара­тов­цы назы­ва­ют чаще про­сто – «Копей­кой».

Тут необ­хо­дим малень­кий отступ, что­бы объ­яс­нить, что отно­си­тель­но дешё­вая «оптов­ка», люби­мая горо­жа­на­ми за непо­сред­ствен­ность, так ска­зать, тор­го­во­го про­цес­са, да ещё, конеч­но же, за щадя­щие цены (отсю­да и народ­ное назва­ние), нахо­дит­ся в зда­нии забро­шен­но­го заво­да – с высо­кой кры­шей, гул­ким эхо, остан­ка­ми цехо­вой арма­ту­ры и голу­бя­ми в серых, с синим отли­вом спе­цов­ках. «Копей­ку» осо­бен­но любят люди постар­ше, ведь там, в её бес­ко­неч­ных кори­до­рах-лаби­рин­тах, мож­но най­ти оче­ре­ди, мож­но позна­ко­мить­ся с город­ски­ми слу­ха­ми, а то и вовсе счаст­ли­во заплу­тать­ся, как бы ока­зав­шись вдруг в про­шлом. «Сего­дня тушён­ку дают»; «почём зефир бра­ли?»; «на сле­ду­ю­щей неде­ле дешё­вые куры выбро­сят»… Мне понять и про­чув­ство­вать подоб­ные рече­вые обо­ро­ты уже слож­но­ва­то, посколь­ку что их выбра­сы­вать-то, если они и так на каж­дом при­лав­ке лежат? Одна­ко тут пси­хо­ло­гия, види­мо, своя: люди не хотят терять нара­бо­тан­ные деся­ти­ле­ти­я­ми шаб­ло­ны, не жела­ют усту­пать рубе­жи, неко­гда заво­ё­ван­ные. Не могу пред­ста­вить, что­бы мой отец, обла­дав­ший гораз­до боль­шим сло­вар­ным запа­сом, неже­ли я, про­из­нёс бы все­рьёз сло­во «супер­мар­кет». Если толь­ко с иро­ни­ей или что бы под­деть кого-то. Вот «Копе­еч­ка» – дру­гое дело. И никто тебя там не огра­ни­чи­ва­ет, не давит эти­ми видео­ка­ме­ра­ми, чьи ледя­ные гла­зоч­ки едва ли теп­лее взгля­да охран­ни­ка или там како­го-нибудь секью­ри­ти. И сум­ки-понос­ки не нуж­но в клет­ки запря­ты­вать. В «Копей­ке» кто на что горазд – хочешь, ищи оче­редь, хочешь, бро­ди по кори­до­рам, хочешь, бол­тай со зна­ко­мой товар­кой. Тут и слов­цо креп­кое гря­нуть может, и пес­ня под­вы­пив­ше­го груз­чи­ка нико­го не уди­вит. Да, это дикое тор­го­вое про­стран­ство, оно не отли­ча­ет­ся циви­ли­зо­ван­но­стью, зато в нём оста­ёт­ся иллю­зия сво­бо­ды. В девя­но­стые в Сара­то­ве дей­ство­ва­ла «Гор­буш­ка», куда ходи­ли за про­ви­зи­ей целы­ми семья­ми, потом появи­лись «Ряды», а чуть поз­же и опто­во-роз­нич­ный рынок на Рахова…

Вот око­ло тако­го-то ожив­лён­но­го и шум­но­го места раз­во­ра­чи­вал свои музы­каль­ные свит­ки сара­тов­ский Шар­ман­щик. Он был неот­ры­вен от это­го места, срос­ся с ним, и не слу­чай­но кто-то назвал его в шут­ку капи­та­ном «Копей­ки». Он про­да­вал ста­рин­ные пла­стин­ки, и что­бы при­влечь вни­ма­ние про­хо­дя­щих (а может, и для чего-то дру­го­го, мне не ведо­мо­го), устра­и­вал тихие кон­цер­ты. Пред­ставь­те себе: шумят маши­ны, скре­же­щут зуба­ми от уста­ло­сти и жары про­хо­жие, поку­па­те­ли с авось­ка­ми вхо­дят в «Копей­ку» бес­пре­стан­ной чере­дой – до ретро­вых ли мело­дий, до голо­сов ли – из поза­про­шло­го века? Здесь, у вхо­да в гор­ни­ло, «где варит­ся печень и мок­нет сычуг», как бы ска­зал Забо­лоц­кий, до воз­вы­шен­но­го ли? До! Один, дру­гой чело­век оста­нав­ли­ва­ет­ся у чудо-пате­фо­на, и гля­дишь – целая тол­па собра­лась. Люди остав­ля­ют зем­но­му при­тя­же­нию сум­ки со сне­дью, а сами при­под­ни­ма­ют­ся на цыпоч­ки, что­бы раз­гля­деть, что­бы расслышать…

Пом­ню, тот авгу­стов­ский день выдал­ся осо­бен­но жар­ким. Небо, блед­ное с само­го утра, затя­ну­лось к полу­дню непро­ни­ца­е­мой бес­цвет­ной плё­ноч­кой. Листья дере­вьев совсем сник­ли, пожух­ли от духо­ты. Нако­нец, с юго-запа­да выдви­ну­лась тём­но-синяя, с фио­ле­то­вы­ми кра­я­ми туча, и пер­вая мол­ния, как тре­щи­на в огром­ном арбу­зе, разо­шлась по все­му небу. Удив­лён­но про­ба­сил гром, и круп­ные тёп­лые кап­ли запля­са­ли по опу­стев­шим тро­туа­рам. Я успел под­бе­жать к Шар­ман­щи­ку, под его тополь, и сра­зу же заме­тил, как береж­но каса­ет­ся капи­тан «Копей­ки» загру­бе­лы­ми рука­ми тон­ких пла­сти­нок, уби­рая их от дождя. Пате­фон тем вре­ме­нем про­дол­жал рабо­тать, и тут толь­ко я услы­шал уди­ви­тель­но кра­си­вый, бар­хат­ный голос. Каза­лось, вин­таж­ный зву­ко­вос­про­из­во­дя­щий аппа­рат не име­ет ниче­го обще­го с этим неж­ным, каким-то отда­лён­ным зву­ча­ни­ем. «Рас­цве­та­ли в поле цве­ти­ки. Рас­цве­та­ли в дни весен­ние. Не успе­ли, не успе­ли рас­пу­стить­ся, Да при­шла пора холод­ная…» «Соби­нов», – толь­ко и ска­зал Шар­ман­щик. И негром­кий соби­нов­ский рас­кат про­дол­жал зву­чать под акком­па­не­мент небес­но­го грома.

Через пару недель мне нуж­но было заско­чить на «Копей­ку» за мукой, кажет­ся. Ещё изда­ли я уви­дел, что вокруг топо­ля Шар­ман­щи­ка собра­лось боль­ше, чем обыч­но, зевак. И заме­тил, как люди в белых хала­тах зано­си­ли кого-то в маши­ну «ско­рой» на носил­ках. Пате­фон был пере­вёр­нут, а на асфаль­те чер­не­ли оскол­ки раз­дав­лен­ной пла­стин­ки. «Сер­деч­ный при­ступ…» – раз­вёл кто-то в сто­ро­ны руки.

С тех пор «Копей­ка» не слы­ша­ла боль­ше Собинова.

Про­хо­дя мимо топо­ля, чья тень была теперь вро­де бы как лиш­ней, я вспо­ми­нал лицо стран­но­го чело­ве­ка, немно­го отстра­нён­ный, ушед­ший в себя взгляд, гру­бо­ва­тые ладо­ни, уме­ю­щие быть береж­ны­ми и чут­ки­ми. И когда потом пере­смат­ри­вал слу­чай­но «Покров­ские воро­та», неожи­дан­но для себя понял, что глав­ный там образ – тётуш­ка, сидя­щая перед лин­зо­вым теле­ви­зо­ром и смот­ря­щая ста­рый фильм, кото­рый, кро­ме неё, боль­ше нико­му не инте­ре­сен. Её сыг­ра­ла, как извест­но, актри­са глу­бо­чай­ше­го дара Софья Пиляв­ская, кото­рой выпа­ло пожить какое-то вре­мя и на Вол­ге, когда была она эва­ку­и­ро­ва­на в 1941 с дру­ги­ми актё­ра­ми МХА­Та в Сара­тов. К сло­ву, имен­но Пиляв­ская, уче­ни­ца само­го Ста­ни­слав­ско­го, смог­ла уго­во­рить высо­ко­по­став­лен­ных цен­зо­ров про­пу­стить на экра­ны шедевр Каза­ко­ва. Пер­со­на­жи вто­ро­го пла­на, ока­зы­ва­ет­ся, быва­ют неза­ме­ни­мы­ми. Тётуш­ка Кости­ка смот­рит фильм «Убий­ство на ули­це Дан­те», где Каза­ков сыг­рал свою первую в жиз­ни роль.

Рушит­ся эпо­ха, а пла­стин­ка всё вер­тит­ся. И не зна­ешь, что важнее.

Вче­ра жена при­нес­ла радост­ную весть: в Сара­тов вер­нул­ся Шар­ман­щик. Вда­ли от музы­каль­но­го топо­ля, совсем на дру­гой ули­це, в дру­гом кон­це горо­да раз­вер­нул­ся он теперь. Пона­ча­лу я решил­ся про­ве­рить – а вдруг это и вправ­ду тот же самый, чудом уце­лев­ший, выжив­ший все­му напе­ре­кор капи­тан «Копей­ки»? А потом пере­ду­мал. Нель­зя сле­до­вать сле­по за вра­ща­ю­щим­ся дис­ком, как бы заман­чи­ва ни была музы­каль­ная запись. Теперь – толь­ко по прямой.

…Но вре­мя село на него,

И не оста­лось ничего.

Я ухмыль­нул­ся: «Что ж ты, брат!

И выпу­стил в него заряд.