Ноябрь уж

1. В зоо­ма­га­зине «Любим­чик» стра­да­ет блон­дин­ка. Вам каза­лось, что такие уже сня­ты с про­из­вод­ства года два назад, но нет: золо­тые сапо­ги выше коле­на, розо­вые джин­сы, розо­вая жилет­ка из меха кого-то цен­но­го, золо­тая сум­ка, в при­горшне мел­кая собач­ка поро­ды йорк­шир­ский терьер. Точ­нее, это терье­ри­ца, пото­му что собач­ка наря­же­на в пла­тье и свер­ху бант. Золо­той. Блон­дин­ка занят­но про­из­но­сит сло­ва, рас­тя­ги­вая глас­ные и при­бав­ляя к неко­то­рым зву­кам некста­ти «а». В целом выхо­дит милое мяу­ка­нье, вполне умест­ное в зоомагазине:

- Моя Афро­ди­та ниче­го (ниче­гоа) не ест (не еаст). Абсо­лют­но ниче­го не берёт (не берёат) в рот (роат). Кро­ме пар­но­го кури­но­го филе, при­чем толь­ко от насто­я­щих куриц. Я имею в виду – дере­вен­ских, поку­паю на рын­ке еже­днев­но, что­бы Афро­ди­та куша­ла све­жее. Но теперь она отка­зы­ва­ет­ся и от филе (филеа). Посо­ве­туй­те что-нибудь. Посо­ве­туй­те! Из кор­мов. Для моей девочки.

Девоч­ка вопре­ки ожи­да­ни­ям не выгля­дит исто­щен­ной и не пада­ет в голод­ный обмо­рок. Она высте­ги­ва­ет­ся из рук блон­дин­ки и ходит по стек­лу при­лав­ка, ост­ро цокая ког­тя­ми. Вы бы не уди­ви­лись, рас­смот­рев на них алый лак с блест­ка­ми. Но ниче­го тако­го, зато у блон­дин­ки ног­ти с фан­та­зий­ным рисун­ком и в цен­тре каж­до­го – малень­кое солн­це. Золо­тое. Вы смот­ри­те с инте­ре­сом на про­дав­ца, жен­щи­ну в цве­та­стой косын­ке. Из-под косын­ки куд­ри. Чем она смо­жет помочь Афро­ди­те в ее неже­ла­нии питаться?

- Сва­рить гре­чу, — тру­бит про­да­вец, — раз­бо­дя­жить бульо­ном. Говя­жьим. Мор­ко­ви нате­реть. Поста­вить. Два дня не поест, на тре­тий – как миленькая.

Блон­дин­ка в ужа­се рас­па­хи­ва­ет пер­ла­мут­ро­вый рот. В сере­дине перед­не­го зуба свер­ка­ет синий камень, неболь­шой. Вы не удивляетесь.

- Я не могу нико­го кор­мить греч­кой! – визг­ли­во кри­чит она. – Вы сами-то ее про­бо­ва­ли? Эту дья­воль­скую кашу! Она же черная!

Сгре­ба­ет Афро­ди­ту в горсть, на две­на­дца­ти­сан­ти­мет­ро­вых золо­тых каб­лу­ках бежит к выхо­ду, выдер­ги­ва­ет из розо­во­го кар­ма­на сия­ю­щий теле­фон. Коман­ду­ет в труб­ку неви­ди­мым Вита­ли­ку и Эди­ку пода­вать маши­ну к выхо­ду, и побыст­рее. Не оборачивается.

- И чего на гре­чу выз­ве­ри­лась, — при­под­ни­ма­ет пле­чо про­да­вец. – Мы все­гда гре­чу едим. В поне­дель­ник сва­ришь – всю неде­лю при обе­де, ужине, да и на зав­трак тоже мож­но, с холод­ным моло­ком. Купи­ли два­дца­ти­пя­ти­ки­ло­грам­мо­вый мешок. Пере­зи­му­ешь – не заметишь.

Вы кива­е­те, опла­чи­ва­е­те дре­вес­ный напол­ни­тель для коша­чье­го горш­ка, и повторяете:

- Пере­зи­му­ешь – не заметишь.

2. На тер­ри­то­рии област­но­го нар­ко­ло­ги­че­ско­го дис­пан­се­ра страш­но, начи­ная от въезд­но­го шлаг­бау­ма. Поль­зу­ясь рекорд­но высо­ки­ми тем­пе­ра­ту­ра­ми нояб­ря, еще живут аст­ры и род гиа­цин­тов, извест­ный под назва­ни­ем «весе­лые ребя­та», это раз­но­цвет­ные цве­ты, похо­жие на услож­нен­ные ромаш­ки. Несколь­ко кор­пу­сов, ошту­ка­ту­рен­ных белым. На окнах – решет­ки. За решет­ка­ми тоже весе­лые ребя­та, в сво­ем роде. Дверь при­ем­но­го покоя так­же сопро­вож­да­ет­ся решет­кой. В при­ем­ном покое ремонт, выне­се­ны дере­вян­ные ска­мьи для посе­ти­те­лей (неко­то­рым раз­ре­ше­ны посе­ти­те­ли), пись­мен­ный стол с гру­дой бумаг и назва­ни­ем «пост» тоже выне­сен, и поли­ро­ван­ный ларь для «вязок» — вяз­ки, это такие верев­ки, кото­рые удер­жи­ва­ют паци­ен­тов на кро­ва­ти. «Фик­са­ция – золо­тое пра­ви­ло нар­ко­ло­гии», — ком­мен­ти­ру­ет пси­хи­атр-нар­ко­лог, белый халат не застегнут.

На вто­ром эта­же сре­ди деся­ти муж­ских палат – одна жен­ская. Муж­чи­ны, про­трез­вев, немед­лен­но выгля­дят бод­ры­ми, дее­спо­соб­ны­ми и орла­ми. К ним сле­та­ют­ся их послуш­ные уточ­ки: жены, подру­ги, мате­ри, сест­ры. Кол­ле­ги по рабо­те, сосед­ки, черт-те кто, недав­ние собе­сед­ни­цы по рас­пи­воч­ной на ули­це Вен­це­ка. Про­сти­тут­ки-товар­ки, вон, сидят, чири­ка­ют, при­вез­ли кон­фет «кара-кум» и мине­раль­ной воды. Обсуж­да­ют прейс­ку­рант цен.

Из жен­ской пала­ты выгре­ба­ет по виду абсо­лют­ная ста­ру­ха. Вы искренне удив­ля­е­тесь, как ей уда­ет­ся гло­тать столь­ко эта­но­ла, что­бы нахо­дить­ся на лече­нии имен­но здесь. По ваше­му мне­нию, ей боль­ше под­хо­дит отде­ле­ние какой-нибудь герон­то­ло­ги­че­ской кли­ни­ки или, на худой конец, желу­доч­но-кишеч­ное или про­тез­ное. Ста­ру­ха без лиш­не­го стес­не­ния зади­ра­ет полы вор­си­стой юбки и под­тя­ги­ва­ет дет­ские хлоп­ча­то­бу­маж­ные кол­го­ты ника­ко­го цве­та. Обло­ка­чи­ва­ет­ся на кра­шен­ную в синий сте­ну, нето­роп­ли­во съез­жа­ет вниз, зами­ра­ет на корточках.

Мимо про­хо­дит круп­ный муж­чи­на в фут­бол­ке с порт­ре­том вол­ка из ста­ро­го совет­ско­го мульт­филь­ма. Потом уже гово­ри­ли, что это­го вол­ка сри­со­ва­ли с Тома и Джер­ри, а сна­ча­ла вы пре­крас­но смот­ре­ли про вол­ка, как он повто­рял «ну, заяц, пого­ди». Лицо муж­чи­ны в муль­тяш­ной фут­бол­ке цве­том и фак­ту­рой напо­ми­на­ет кир­пич. Но гла­за бле­стят и отра­жа­ют пер­спек­ти­вы буду­ще­го. В левой руке он несет пакет пря­ни­ков, в пра­вой – связ­ку бана­нов и гра­на­то­вый сок. Кто-то забо­тит­ся о муж­чи­ни­ном гемоглобине.

- Ну что, — гово­рит он ста­ру­хе в плю­ше­вой юбке, — твои опять не приходили?

- Нет, — отве­ча­ет ста­ру­ха через малень­кую пау­зу, — да оно и понят­но. Само­му-то неко­гда – ему девок в сад, девок – из сада. Но Лев­ка бы мог. Навер­ное. Боль­шой парень, три­на­дцать в декаб­ре. Не знаю.

- Факт, мог бы, — согла­ша­ет­ся муж­чи­на и при­са­жи­ва­ет­ся на кор­точ­ки рядом. – К матери-то.

- Не при­дет, — гово­рит ста­ру­ха, и вы вдруг пони­ма­е­те, что толь­ко что она вела речь о сво­их лич­ных детях, двое из кото­рых посе­ща­ют дошколь­ное дет­ское учре­жде­ние. Ста­ру­ха обре­та­ет реаль­ный воз­раст, сбра­сы­вая лиш­нее; так ино­гда рестав­ра­то­ры так посту­па­ют с кар­ти­на­ми – если поверх «Рож­де­ния Вене­ры» кто-то слу­чай­но нама­ле­вал сол­неч­ный круг и небо вокруг. Счи­ща­ют слои. Слои сле­та­ют со ста­ру­хи, и вы види­те, что ей не боль­ше соро­ка. Ско­рее, даже око­ло трид­ца­ти пяти. Она закры­ва­ет гла­за и рас­ка­чи­ва­ет­ся из сто­ро­ны в сторону.

- Ну, мать, ты, это, — гово­рит муж­чи­на в бана­нах, — на-ка вот, возь­ми. С Тань­кой толь­ко поде­лись. К ней ведь тоже никто не ходит?

Не дождав­шись отве­та, сует быв­шей ста­ру­хе пря­ни­ки, все бана­ны и гра­на­то­вый сок. Та при­ни­ма­ет дары, про­дол­жа­ет сидеть, скло­нив­ши голо­ву, сидит дол­го, пока не воз­ни­ка­ет сани­тар, косая сажень в пле­чах, пока сани­тар не заго­ня­ет её обрат­но в пала­ту. Быв­шая ста­ру­ха вяло сопротивляется.

- Ты здесь зимо­вать, что ли, собра­лась, ста­рая, — сме­ет­ся сани­тар. – По кой­кам, мерт­вый час.