1 января

Пер­вое янва­ря – ред­кий в году день, когда проснув­шись в поло­вине один­на­дца­то­го утра, мож­но не истя­зать себя упре­ка­ми в лено­сти, празд­но­сти и без­де­лье. Серый рас­свет неуве­рен­но раз­мы­ва­ет фио­ле­то­вый бар­хат празд­нич­ной ночи, укра­шен­ная елка выгля­дит лысо­ва­той, раз­дви­ну­тый с вече­ра стол вытерт небреж­но, крош­ки сдоб­но­го пече­нья меша­ют­ся с кожу­рой от ман­да­ри­на, в бутыл­ке шам­пан­ско­го с раз­зо­ло­чен­ным гор­лом пле­щет­ся послед­ний гло­ток – уже без вся­кой игры. Все спят, пла­тья-футля­ры сбро­ше­ны на вен­ские сту­лья, све­же­по­да­рен­ные джем­пе­ра с орна­мен­том из серых и чер­ных ром­бов шер­стя­ны­ми лужи­ца­ми ску­ча­ют на полу, в туфли вло­же­ны чул­ки, на табу­рет­ке у дива­на – ста­кан сво­дой. Пач­ка запре­щен­но­го к сво­бод­ной про­да­же с это­го утра «сол­па­де­и­на» вар­вар­ски изо­рва­на, рядом пуд­ре­ни­ца и два мобиль­ных теле­фо­на, один пол­но­стью раз­ря­жен. Кош­ка выги­ба­ет поло­са­тую спи­ну и тре­бу­ет еды, вче­ра очень оце­ни­ла бара­нью ногу, бук­валь­но выхва­ты­ва­ла из госте­вых рук аро­ма­ти­зи­ро­ван­ные чес­но­ком ломти.

Тихо, очень тихо, толь­ко чай­ник, заки­пая, корот­ко и жар­ко ревет, момен­таль­но замол­ка­ет, не меша­ет тишине. Сто­ит сва­рить кофе, нето­роп­ли­во выпить его, раз­гля­ды­вая в окно вспа­хан­ный снег дво­ра, сплошь усе­ян­ный кар­тон­ны­ми упа­ков­ка­ми от вче­раш­них фей­ер­вер­ков и салю­тов. Обна­ру­жить себя в пол­ной эки­пи­ров­ке по зим­не­му вре­ме­ни: одеж­да в три слоя, шап­ка с кисточ­кой, рука­ви­цы. В подъ­ез­де пах­нет таба­ком, на сту­пе­нях сер­пан­тин и обрыв­ки воз­душ­ных шаров, у поро­га в сугро­бе тор­чит пол­сос­ны, ниж­няя часть. Сохра­нил­ся ори­ги­наль­ный декор из мато­во-крас­ных шаров, небью­щих­ся по совре­мен­ной неле­пой моде. При­пар­ко­ван­ные авто­мо­би­ли под сне­гом, на лобо­вом стек­ле начер­та­ны чьей-то весе­лой рукой веч­ные поздрав­ле­ния с новым годом и новым счастьем.

Новый год насту­пил, в думах о новом сча­стье про­ша­гать несколь­ко спо­кой­ных квар­та­лов, встре­тив по пути лишь пару соба­ко­вла­дель­цев – он и она, рука об руку, жел­тый шпиц и суро­во­го обли­ка буль­дог отпу­ще­ны с повод­ков, «и тогда я для себя реши­ла так: пол­но­стью соби­ра­юсь на рабо­ту, зав­тра­каю, и толь­ко тогда выхо­жу с соба­кой, ина­че никак…». Про­ша­гать несколь­ко спо­кой­ных квар­та­лов, пада­ет снег, отку­да-то ветер, хоро­шо остав­лять пер­вые сле­ды на тро­туа­ре, пусто. Мага­зи­ны закры­ты, посре­ди тор­же­ствен­но­го убран­ства вит­рин ютят­ся чер­но-белые объ­яв­ле­ния: 1 и 2 янва­ря не рабо­та­ем, к сто­ян­ке так­си на пло­ща­ди Рево­лю­ции бежит, спо­ты­ка­ясь, невы­со­ко­го роста граж­да­нин без голов­но­го убо­ра, шарф поло­щет­ся клет­ча­тым пару­сом. Сколь­зит по ледо­вой дорож­ке к един­ствен­но­му авто­мо­би­лю «с шашеч­ка­ми»: «Шеф, Ново-Садо­вая-Оси­пен­ко» — «Пять­сот» — «Жив будешь!» — захло­пы­ва­ет дверь с шумом и бре­дет на оста­нов­ку обще­ствен­но­го транс­пор­та. Уже не торо­пит­ся. Выни­ма­ет из кар­ма­на теле­фон, груст­но кри­чит в труб­ку: «Малыш, ты толь­ко дай мне дого­во­рить! Малыш, дело в том, что Горе­мы­кин, соба­ка, закрыл меня в ван­ной с дру­гой сто­ро­ны! И я рвал­ся, рвал­ся к тебе, но никак! А сей­час обна­ру­жил себя на ули­це, абсо­лют­но с пусты­ми кар­ма­на­ми, малыш!». Ком­ка­ет блед­ное лицо, садит­ся на кор­точ­ки, ждет авто­бус – авто­бу­са нет и неизвестно.

Пожи­лая дама сту­чит нос­ком корич­не­во­го сапо­га в полу­под­валь­ное окош­ко, глу­хим хрип­лым басом кри­чит туда же: «Эй, Голу­бе­ва, откры­вай, я знаю, что вы дома, ста­рые хры­чи!». Голу­би раз­ле­та­ют­ся, хло­пая кры­лья­ми от шума летя­щих по коль­цу двух оди­на­ко­вых вне­до­рож­ни­ков, на кры­шах авто­бок­сы, навер­но трез­вые люди едут за город как­тать­ся на лыжах…

Еще несколь­ко шагов, и обна­ру­жить себя на сле­ду­ю­щем пере­крест­ке, напро­тив рюмоч­ной ост­ро­ум­но­го назва­ния «Вто­рое дыха­ние». Рюмоч­ная вопре­ки ожи­да­ни­ям функ­ци­о­ни­ру­ет, и через низ­ко рас­по­ло­жен­ные узкие окна выплес­ки­ва­ет­ся элек­три­че­ский свет. Состав посе­ти­те­лей неко­то­рым обра­зом пред­ска­зу­ем: двое муж­чин сред­них лет, курт­ки из боло­ньи, шап­ки-ушан­ки, один в вален­ках, вто­рой – в крос­сов­ках, быв­ших белых. Раз­го­ва­ри­ва­ют о завет­ном. «Я вот что тебе ска­жу, Сла­ва. Луч­шие это были вре­ме­на моей жиз­ни – армия. Я ведь не про­сто при­звал­ся, а гим­на­стом, раз­ряд­ни­ком. Все два года по сорев­но­ва­ни­ям, сбо­ры, тре­ни­ров­ки. Кор­ми­ли нас – по выс­ше­му раз­ря­ду. На зав­трак – пол­ста­ка­на сме­та­ны, на обед — ста­кан» – «А на ужин?» — «Мут­ный ты мужик, Сла­ва. Я тебе – о завет­ном, а ты — ужин».

У при­лав­ка – румя­ная пода­валь­щи­ца, теле­ви­зор с неболь­шой диа­го­на­лью пока­зы­ва­ет тро­фей­ный совет­ский кино­фильм по рас­ска­зам Зощен­ко, круг­ло­ли­цый актер чудес­но испол­ня­ет пес­ню с умест­ным при­пе­вом «губит людей не пиво, губит людей вода». Девуш­ка в очках и корот­кой шубе из цвет­ных клоч­ков меха акку­рат­но выпи­ва­ет пять­де­сят грам­мов конья­ка. Перед ней на беле­сом четы­рех­уголь­ном сто­ли­ке – тарел­ка с бутер­бро­дом. Крас­ные лепест­ки неиз­вест­ной рыбы, скрю­чен­ная веточ­ка пет­руш­ки, чет­верть кру­то­го яйца. «У нас все самое све­жее, — гово­рит гор­де­ли­во пода­валь­щи­ца, — сама лич­но рыб­ку соли­ла. Я все­гда знаю, что луч­ше на хлеб ложить. Рыб­ка, яич­ко, а вот еще хоро­шо бы мас­ли­ца, для про­фи­лак­ти­ки, но мас­ли­ца не оста­лось. Спороли!».

Пода­валь­щи­ца обра­ща­ет­ся к девуш­ке в очках, чуть ли не как жен­щи­на к жен­щине, та роб­ко кива­ет, кру­тит коньяч­ную рюм­ку в паль­цах. «Ты на пло­ща­ди Куй­бы­ше­ва была? – пере­хо­дит пода­валь­щи­ца на ты, — не была? Вот и я тоже. А там, гово­рят, Артя­ков на гигант­ском экране нас поздрав­лял. Даже на двух экра­нах! А вокруг – ледо­вые фигу­ры… Кони! Повоз­ки! Кра­со­та! Благодать!».

«И я тебе еще ска­жу, Сла­ва. Если кто при мне хоть сло­во пога­ное про нашу армию ска­жет, я это­го гов­ню­ка про­кля­ну и изо­бью» — «Да я, это, Вла­ди­мир Эду­ар­до­вич, да я завсе­гда про армию – хоро­шо. Меня через это послед­ний раз с рабо­ты попер­ли. Но я твер­до наста­и­ваю! Твер­до!». Заку­ри­ва­ют, на несколь­ко мгно­ве­ний про­па­да­ют в сине­ва­том дыму. Девуш­ка в очках кашляет.

«Мария, нам еще по сто пять­де­сят! – чет­ко фор­му­ли­ру­ют заказ при­я­те­ли, — и пор­цию селед­ки». К селед­ке пола­га­ет­ся холод­ный отвар­ной кар­то­фель, чуть сине­ва­тый от скры­то­го крах­ма­ла. Девуш­ка в очках пре­кра­ща­ет кашель и тихо пла­чет, коньяк недо­пит, пет­руш­ка завя­ла, пли­точ­ный пол в гряз­но­ва­тых поте­ках с боль­шим коли­че­ством песка.

«Неде­лю жда­ла его звон­ка, ведь это важ­но – дого­во­рить­ся о встре­че ново­го года, вы пони­ма­е­те? Не зво­нил. Я не хоте­ла сама. Но все-таки не выдер­жа­ла, напи­са­ла смс, такую, милую: как, типа, дела? Не отве­ча­ет. И вот уже трид­цать пер­вое! И ника­ко­го звон­ка! Я не зна­ла, как вооб­ще себя при­спо­со­бить, ведь надо празд­но­вать, и такая при­ме­та – как встре­тишь, так про­ве­дешь… Уже потом не удер­жа­лась, позво­ни­ла сама, и гово­рю, весе­ло так гово­рю: при­вет, ну как мы встре­ча­ем­ся, когда? А он мне отве­ча­ет: алло, алло, ниче­го не слыш­но, хоть все было пре­крас­но слышно…».

Пода­валь­щи­ца Мария схо­дит со сво­ей бароч­ной сце­ны, обни­ма­ет девуш­ку за пле­чи, с уве­рен­но­стью про­из­но­сит: «Девоч­ка моя, да у тебя впе­ре­ди столь­ко хоро­ше­го еще, инте­рес­но­го! Да плю­нуть и рас­те­реть на это­го, как его? А? Ники­ту, блин!».

«А в Соеди­нен­ных Шта­тах Аме­ри­ки, — гово­рит Вла­ди­мир Эду­ар­до­вич, — Ники­та – вооб­ще жен­ское имя».

«Вот и я о том же», — глу­бо­ко кива­ет пода­валь­щи­ца. Девуш­ка уже улы­ба­ет­ся, ути­рая моло­дое лицо бумаж­ной сал­фет­кой с ново­год­ним рисун­ком – крас­ные коло­коль­цы, зеле­ные схе­ма­тич­ные елки.

«Ну, за новый год, — пред­ла­га­ет Сла­ва, при­под­ни­мая свои сто пять­де­сят грам­мов, — пусть будет, это, доб­рым!». Пода­валь­щи­ца в лег­кой задум­чи­во­сти выпи­ва­ет девуш­кин коньяк. Пер­вое янва­ря, вто­рая поло­ви­на дня, хоро­ший день для поже­ла­ний добра ново­му году.