Космический синтаксис: Бог — слово — человек

– Что такое рус­ский язык? – Седой про­фес­сор вни­ма­тель­но смот­рит на ауди­то­рию сквозь рого­вые очки и, после очень-очень содер­жа­тель­ной пау­зы, в кото­рой уме­ща­ет­ся, кажет­ся, несколь­ко томов линг­ви­сти­че­ской и про­сто чело­ве­че­ской муд­ро­сти, повто­ря­ет вопрос: – Так что же такое, по ваше­му мне­нию, рус­ский язык?

Мы, пяти­курс­ни­ки, лепе­чем что-то в ответ невнят­ное, заучен­ное, бес­смыс­лен­ное: систе­ма зна­ков, спо­соб «ком­му­ни­ка­ции» и всё такое. «Ком­му­ни­ка­ции, – повто­ря­ет, качая голо­вой и едва замет­но улы­ба­ясь, наш настав­ник. – Ком­му­ни­ка­ции…» И берёт в руки мелок, и под­хо­дит к дос­ке, к про­стой тём­ной дос­ке, наско­ро про­тёр­той дежур­ны­ми перед лек­ци­ей, и, тяж­ко опи­ра­ясь на свою неиз­мен­ную помощ­ни­цу-палочку, пишет. Он пишет по ней мед­лен­но, как по скри­жа­ли, про­го­ва­ри­вая вслух каж­дое слово.

– А вы не дума­ли, что рус­ский язык – это доб­ро, кра­со­та и вера?

Он так и запи­сы­ва­ет, в стол­бик, по-школь­но­му, эти сло­ва, при­чём каж­дое – с боль­шой буквы:

Доб­ро.

Кра­со­та.

Вера.

И мелок, от нажи­ма, кро­шит­ся в его немно­го дро­жа­щей, как бы вол­ну­ю­щей­ся, но очень твёр­дой руке. После звон­ка, груз­но сту­пая по фев­раль­ско­му сне­гу, ухо­дит он по Заулош­но­ва – невы­со­кий, при­хра­мы­ва­ю­щий, в тём­ном паль­то. Он про­би­ра­ет­ся уже затем­но узень­кой тро­пин­кой меж сугро­бов – от ста­рень­ко­го фил­фа­ка, мимо дере­вян­ных, ещё не сне­сён­ных доми­ков, мимо засне­жен­но­го куста ака­ции и поко­сив­ше­го­ся забо­ра, непо­нят­но что ограж­да­ю­ще­го. А на дос­ке так и оста­ют­ся напи­сан­ные им сло­ва, и никто из нас ещё дол­го не реша­ет­ся сте­реть их.

Так вёл свои заня­тия в Сара­тов­ском педа­го­ги­че­ском инсти­ту­те Васи­лий Семё­но­вич Юрчен­ко, один из самых глу­бо­ких и сме­лых линг­ви­стов, автор заме­ча­тель­ных линг­во-фило­софских очер­ков, кото­рые уже ока­за­ли и ещё, я уве­рен, ока­жут огром­ное вли­я­ние на раз­ви­тие нау­ки о язы­ке. На рус­ское язы­ко­зна­ние зав­траш­не­го дня. В под­твер­жде­ние при­ве­ду такие вот выве­рен­ные сло­ва о его науч­ной рабо­те ака­де­ми­ка РАН Юрия Сте­па­но­ва: «Кон­цеп­ция B. C. Юрчен­ко закла­ды­ва­ет осно­вы синтеза…современных линг­во­фи­ло­соф­ских под­хо­дов».

Сам Васи­лий Семё­но­вич более чем скром­но назы­вал свои тру­ды «запис­ка­ми», «днев­ни­ко­вы­ми запи­ся­ми», «частя­ми рас­сы­пан­ной моно­гра­фии». Поче­му «рас­сы­пан­ной»? Да пото­му что вре­мя от вре­ме­ни ему уда­ва­лось опуб­ли­ко­вать ту или иную «часть» в виде бро­шю­ры. И появ­ля­лись мало­ти­раж­ные кни­жеч­ки, с кото­ры­ми даже из спе­ци­а­ли­стов дале­ко не все были зна­ко­мы, не гово­ря уж о широ­ком чита­те­ле. Васи­лий Семё­но­вич, лишён­ный каких бы то ни было амби­ций, всё же с гру­стью писал в кон­це жиз­ни: «Изда­ния осу­ществ­ля­ют­ся на скром­ную зар­пла­ту про­вин­ци­аль­но­го про­фес­со­ра. Этим же объ­яс­ня­ет­ся их дале­кое от совер­шен­ства поли­гра­фи­че­ское испол­не­ние». Или вот его горь­кие сло­ва о том, что хоте­лось бы про­сто «запи­сать то, о чем думал мно­го лет, и хоть как-то опуб­ли­ко­вать». Хоть как-то… А ведь идеи Юрчен­ко были и оста­ют­ся собы­тий­но зна­чи­мы­ми, они поз­во­ля­ют взгля­нуть на язык как на мыс­ля­щий уни­вер­сум, как на живую, оду­хо­тво­рён­ную сущ­ность, не раз­де­лять, а, напро­тив, объ­еди­нять, син­те­зи­ро­вать науч­ные и рели­ги­оз­ные зна­ния о язы­ке. То есть о миро­устрой­стве. «Чем зани­ма­юсь я? – зада­вал­ся вопро­сом учё­ный, реша­ясь сфор­му­ли­ро­вать стра­те­ги­че­скую зада­чу сво­их науч­ных разыс­ка­ний. – Я пыта­юсь, по мере сво­их сил и спо­соб­но­стей, най­ти тот син­так­си­че­ский кар­кас (фун­да­мент), на кото­ром суще­ству­ют все (глав­ней­шие) син­так­си­че­ские явле­ния». «Син­так­си­че­ские» зна­чи­ло для учё­но­го – жиз­нен­ные, бытий­ные, духов­ные. Сло­во Боже­ствен­но по сво­ей при­ро­де, оно нахо­дит­ся в самом цен­тре духов­ной Все­лен­ной, и фун­да­мент не толь­ко син­так­си­са, но и миро­зда­ния в целом неиз­ме­нен: Бог – Сло­во – Человек.

Имен­но такой под­за­го­ло­вок дал Васи­лий Семё­но­вич сво­е­му оче­ред­но­му линг­во-фило­софскому очер­ку в сере­дине девя­но­стых. А назвал рабо­ту так вот интри­гу­ю­ще: «Кос­ми­че­ский син­так­сис». Да, он же все­гда читал курс «Син­так­си­са», и сло­во это про­го­ва­ри­вал как-то осо­бен­но, нарас­пев, с любо­вью в голо­се: «Син-так-сис…» Такие син­так­си­че­ские («скуч­ней­шие», конеч­но же, для сту­ден­тов всех вре­мён и наро­дов) поня­тия, как, допу­стим, «пре­ди­ка­тив­ность», ста­но­ви­лись в его устах чистой поэ­зи­ей, наде­ля­лись фило­со­фи­ей, обре­та­ли дра­ма­тич­ность бытия. Фор­ту­на­тов и Шах­ма­тов пере­ста­ва­ли быть настен­ны­ми «порт­ре­та­ми в рам­ках», и под­ми­ги­ва­ли нам, улы­ба­ясь. «Ведь пред­ло­же­ние, – гово­рил Васи­лий Семё­но­вич, про­ха­жи­ва­ясь по ауди­то­рии и опи­ра­ясь на свой неиз­мен­ный бато­жо­чек, – пред­ло­же­ние раз­во­ра­чи­ва­ет­ся во вре­ме­ни и про­стран­стве. Как и жизнь чело­ве­ка. Под­ле­жа­щее, ска­зу­е­мое и допол­не­ние похо­жи на Пояс Ори­о­на – три ярких звез­ды, опо­я­сы­ва­ю­щих небес­но­го Охот­ни­ка. Ярчай­шее созвез­дие зим­не­го неба. Пояс Ори­о­на рас­по­ло­жен точ­но на небес­ном эква­то­ре. Если посмот­реть сей­час в окош­ко, то мож­но его уви­деть. Золо­тое сече­ние вре­ме­ни… Зна­е­те, с года­ми пони­ма­ешь, – взды­хал он, – что самое заме­ча­тель­ное, но и самое груст­ное свой­ство минут и секунд – одно­ли­ней­ность и необ­ра­ти­мость. Вы мно­го раз в жиз­ни буде­те пытать­ся эту зако­но­мер­ность нару­шить. И все­гда вре­мя будет вас побеж­дать. Но дело не во вре­ме­ни и не в про­стран­стве, а в нрав­ствен­но­сти выбо­ра. Язык учит нас нрав­ствен­но­сти, пото­му что в нача­ле начал было сло­во. Пони­ма­е­те, Сло­во…» На столь высо­кой, если не пате­ти­че­ской, ноте Юрчен­ко делал пере­дыш­ку, огля­ды­вал нас, при­тих­ших, побе­до­нос­но, и спра­ши­вал: «Что, уста­ли запи­сы­вать?» И при­зна­вал­ся: «Я что-то тоже…» И доста­вал из кар­ма­на коро­боч­ку с таблетками.

Пом­ню, как радо­вал­ся Васи­лий Семё­но­вич (хотя совер­шен­но ста­рал­ся не пока­зы­вать это­го), когда под­пи­сы­вал новую кни­гу кол­ле­гам по педа­го­ги­че­ско­му инсти­ту­ту, где про­ра­бо­тал, меж­ду про­чим, боль­ше соро­ка лет, когда вру­чал её сту­ден­там. Достал­ся и мне «Кос­ми­че­ский син­так­сис» в пода­рок, и я, конеч­но же, не поду­мал даже откры­вать её в ту пору. Раз­го­ра­лась сере­ди­на девя­но­стых, на каж­дом углу полы­ха­ли раз­но­цвет­ным огнём крик­ли­вые облож­ки, детек­тив­ная чепу­ха изда­ва­лась сто­ты­сяч­ны­ми тира­жа­ми, бро­сал­ся в гла­за длин­но­но­гий гля­нец, сули­ли неслы­хан­ные сен­са­ции газет­ные шап­ки… До блед­но-зелё­ной ли сбро­шю­ри­ро­ван­ной тет­ра­доч­ки с полу­сле­пым, неров­ным, точ­но бы при све­те керо­си­но­вой лам­пы набран­ным шриф­том? До измыш­ле­ний ли ста­ро­го про­фес­со­ра? И толь­ко гораз­до поз­же, через годы, до меня, нера­зум­но­го, слов­но эхо, нача­ло дохо­дить мало пома­лу зна­че­ние линг­ви­сти­че­ских идей Васи­лия Семё­но­ви­ча Юрчен­ко, при­от­кры­лась без­дон­ная глу­би­на его линг­ви­сти­че­ско­го космоса.

Кста­ти, в 2005 году, в Москве, через несколь­ко лет после смер­ти учё­но­го, его «еди­ная» моно­гра­фия всё же была выпу­ще­на в свет. Назы­ва­ет­ся она «Фило­со­фия язы­ка и фило­со­фия язы­ко­зна­ния». В пре­ди­сло­вии выда­ю­щий­ся сара­тов­ский язы­ко­вед О. Б. Сиро­ти­ни­на пишет: «Ори­ги­наль­ная моно­гра­фия В. С. Юрчен­ко долж­на стать доступ­ной широ­ко­му кру­гу линг­ви­стов. Это важ­но сде­лать не толь­ко во имя памя­ти об одном из круп­ней­ших учё­ных Сара­то­ва, но и ради буду­ще­го рос­сий­ской линг­ви­сти­ки». Про­во­дят­ся и науч­ные кон­фе­рен­ции, посвя­щён­ные памя­ти Юрчен­ко. Его уче­ни­ки упор­но про­дол­жа­ют откры­вать в язы­ке гар­мо­ни­че­ские зако­но­мер­но­сти. Так что, хотя бы отча­сти, спра­вед­ли­вость отно­си­тель­но вос­тре­бо­ван­но­сти нова­тор­ских идей Васи­лия Семё­но­ви­ча всё-таки вос­тор­же­ство­ва­ла. Но я хотел пораз­мыш­лять теперь немно­го о дру­гом. Вду­мать­ся толь­ко: в девя­но­стые, когда не выпла­чи­ва­лись зар­пла­ты, когда моло­дые ребя­та вынуж­де­ны были ста­но­вить­ся не сту­ден­та­ми, а рядо­вы­ми бой­ца­ми улич­ных войн, когда высо­кое зва­ние учи­те­ля и пре­по­да­ва­те­ля втап­ты­ва­ли в грязь на каж­дом шагу, нахо­ди­лись люди, оста­вав­ши­е­ся вер­ны­ми сво­е­му при­зва­нию. Педа­го­ги от Бога. Лек­ции Эми­лии Пет­ров­ной Кадь­ка­ло­вой (Э. П. Кадь­ка­ло­ва, О. Ю. Авдев­ни­на, В. В. Юрчен­ко, жена учё­но­го, очень мно­гое сде­ла­ли, что­бы моно­гра­фия Васи­лия Семё­но­ви­ча уви­де­ла свет) были для нас насто­я­щим кла­де­зем муд­ро­сти, бело­снеж­ный сви­тер Вале­рия Золо­тых навсе­гда стал сим­во­лом неза­ви­си­мых шекс­пи­ров­ских моно­ло­гов, Ната­лия Тяпу­ги­на при­во­ди­ла с собой в ауди­то­рию геро­ев Ост­ров­ско­го и Чехо­ва… Мы часто спра­ши­ва­ем себя: где оно, Божье чудо? Ищем его, ждём, когда оно свер­шит­ся. А чудо, ока­зы­ва­ет­ся, может быть и в повсе­днев­ном, буд­нич­ном само­от­ре­шён­ном слу­же­нии избран­но­му делу…

… В 2010-ом я под­ра­ба­ты­вал в педа­го­ги­че­ском. Пом­ню, одно заня­тие, во вто­рую сме­ну, зимой, закан­чи­ва­лось осо­бен­но позд­но, совсем уже затем­но. Устав­шие мои «ребят­ки» (сту­ден­ты-пяти­курсни­ки, у кото­рых житей­ских забот хва­та­ет) слу­ша­ли мой рас­сказ о гого­лев­ском «Вто­ром томе» как-то осо­бен­но рас­се­ян­но. Я подо­шёл к окну и, конеч­но же, не уви­дел за сине­ю­щим окон­ным про­ёмом ника­ко­го Поя­са Ори­о­на. За тяж­ким накра­пом мок­ро­го сне­га едва узна­ва­лась ули­ца, на месте забо­ра и ста­рень­ких доми­ков выма­хал оче­ред­ной «мар­кет», куст ака­ции стал реклам­ным щитом. Мне что-то труд­но было дышать в тот вечер, и я пере­вёл взгляд на ауди­то­рию, и вдруг понял, что это – та самая, где читал свои бле­стя­щие лек­ции про­фес­сор Юрчен­ко. И дос­ка в ней – та самая. Я вздох­нул пол­ной гру­дью, сде­лал шаг к тём­но­му пря­мо­уголь­ни­ку педа­го­ги­че­ской скри­жа­ли, и отчёт­ли­во уви­дел (мне не пока­за­лось, нет!) дав­ным-дав­но стёр­тые, но оста­вив­шие нести­ра­е­мый, неиз­гла­ди­мый след на потрес­кав­шей­ся мато­вой эма­ли буквы:

Доб­ро.

Кра­со­та.

Вера.

Думаю, ясно, о чём и о ком гово­ри­ли мы с мои­ми ребят­ка­ми всё остав­ше­е­ся вре­мя семи­на­ра. Заме­ча­тель­ный рус­ский язы­ко­вед, мыс­ли­тель, педа­гог Васи­лий Семё­но­вич Юрчен­ко оста­вил насле­дие, кото­рое не сотрёт­ся временем.

PS Когда писал­ся этот мате­ри­ал, не ста­ло глу­бо­чай­ше­го зна­то­ка рус­ско­го язы­ка, талант­ли­вей­ше­го линг­ви­ста, тон­ко чув­ству­ю­ще­го язы­ко­вую ткань худо­же­ствен­ной мате­рии, про­фес­со­ра факуль­те­та рус­ской сло­вес­но­сти Педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та СГУ, учи­те­ля мило­стью Божьей – Эми­лии Пет­ров­ны Кадь­ка­ло­вой. Свет­лая Вам память, Эми­лия Пет­ров­на! Мы нико­гда не забу­дем про образ пуш­кин­ско­го дьяч­ка, кото­рый не рав­но­душ­но «отве­тил» стан­ци­он­но­му смот­ри­те­лю на его тре­вож­ный вопрос, а береж­но «отве­чал», остав­ляя уста­ло­му серд­цу надежду.