Зима в квартирах. Глава 11

Соня

Алла Юрьев­на рас­сы­па­ет пря­мо на кухон­ный стол круг­лой фор­мы гор­ку муки, раз­би­ва­ет туда яйцо и энер­гич­но при­ни­ма­ет­ся пере­ме­ши­вать пра­вой рукой. Левой рукой Алла Юрьев­на дер­жит теле­фон­ную труб­ку. Она мол­чит и кива­ет ино­гда голо­вой, свет­ло-рыжие воло­сы, взби­тые куд­ря­ми, опус­ка­ют­ся и под­ни­ма­ют­ся в такт.

Я толь­ко что вер­ну­лась с про­смот­ров, сего­дня день сло­жил­ся непло­хо, пяти­ком­нат­ная ком­му­нал­ка на Крас­но­гвар­дей­ской нако­нец-то собра­лась всем слож­ным соста­вом, и мы даже попа­ли к нота­ри­усу, теперь мож­но плот­но начи­нать с ней рабо­тать, чудес­ная квар­ти­ра. Люб­лю ста­рые дома, полу­то­ра­ве­ко­вые кир­пич­ные клад­ки, литые лест­ни­цы, кру­жев­ные чугун­ные пери­ла, на Крас­но­гвар­дей­ской – как раз такая.

Ужас­но хочу есть, про­сто ужас­но, выни­маю из бан­ки соле­ный огу­рец, с хру­стом жую.

- Соня, деточ­ка, сей­час же будут чебу­ре­ки, — воз­му­ща­ет­ся поверх теста Алла Юрьевна.

Чебу­ре­ки, отлич­но. Зво­нил Филип­пов, вести с полей Мон­го­лии, был бодр и шутил. Спро­сил, знаю ли я, что мон­го­лам не поло­же­но рыть зем­лю. Я не знала.

Копать зем­лю у мон­го­лов счи­та­ет­ся крайне опас­ным, объ­яс­нил Филип­пов, так как это вле­чет за собой несча­стье. Стро­го запре­ща­ет­ся копать зем­лю ножом, скреб­ком, лопа­тою в коли­че­стве свы­ше одной гор­сти. При необ­хо­ди­мо­сти заклад­ки фун­да­мен­та, рытья колод­цев нуж­но про­ве­сти риту­ал полу­че­ния раз­ре­ше­ния на эти дей­ствия и обряд «сэр­ж­эм» – под­но­ше­ния даров. Поэто­му мон­го­лы копа­ют – на коле­нях или сидя в спе­ци­аль­ной позе.

Навер­ное, он это зачи­тал из путе­во­ди­те­ля. Дожи­да­юсь чебу­ре­ков, откры­ваю ноут­бук, пишу ему пись­мо ни о чем. Но в непо­нят­ных целях интри­гую, и несколь­ко раз меняю «сабж», останавливаюсь.

Тема: моя неболь­шая любовь

«Моя любовь была неболь­шая, веси­ла немно­го, име­ла при­ят­ную округ­лую фор­му, запах сухо­го чая и ее лег­ко было носить с собой каж­дый день. Брать в раз­ные места, куда бы ни пошла: хочешь — в при­сут­ствен­ные, хочешь — про­из­воль­но. Села утром на диван-кро­вать, потя­ну­лась, доста­ла из-за подуш­ки, понес­ла умы­вать под стру­ей про­точ­ной воды. Сва­ри­ла кофе, доба­ви­ла саха­ру — любовь, она любит с сахаром.

Вышла на ули­цу, «ино­мар­ки целу­ют­ся», скольз­ко — пря­мо как в песне; неболь­шая любовь кар­ма­на не тянет, есть не про­сит, раз­вле­ка­ет в транс­порт­ных проб­ках и очень теп­лая, мож­но погреть руки.

Так и носишь с собой ее весь белый день, весь чер­ный вечер, всю ночь ука­чи­ва­ешь, что­бы усну­ла нако­нец. Пото­му что это невоз­мож­но, ну про­сто невоз­мож­но же: и гово­рит она, и гово­рит. И вол­ну­ет­ся, и кипя­тит­ся, и повто­ря­ет, повто­ря­ет одно и то же. Стран­но. Поче­му-то совер­шен­но не разо­брать ‑что.

При­хо­дит­ся пере­спра­ши­вать, уточ­нять, и вот уже всту­па­ешь в насто­я­щий диа­лог. Неболь­шая любовь — пре­вос­ход­ный собе­сед­ник, так хоро­шо слу­ша­ет, так искренне бла­го­да­рит. «За что, — сме­ешь­ся ты, — за что?» Она укло­ня­ет­ся от отве­та и про­сит при­от­крыть окно. Жад­но вды­ха­ет холод­ный воз­дух, утром она не поме­стит­ся в кар­ман и поедет в сумке.

«Мне кажет­ся или ты под­рос­ла?» — спра­ши­ва­ешь ты. Горя­чо заве­ря­ет, что нет. Про­сишь ее рас­ска­зать тебе что-нибудь, раз­ве­ять печаль. С каж­дым сло­вом сум­ка давит на пле­чо все сильней».

Ответ полу­чаю утром.

Тема: Rе: тебе о тебе

«Что опять не так?»

Тина

Ноч­ные клу­бы в Евро­пе совер­шен­но не похо­жи на ноч­ные клу­бы в Рос­сии, и это не сно­бизм, уж куда мне сно­бизм, ничьей девоч­ке, отре­зан­но­му лом­тю. Этим летом в Бер­лине мы с Сая­ной день напро­лет шля­лись по горо­ду, выдал­ся день, цели­ком сво­бод­ный, утром толь­ко отме­ти­лись в кон­фе­ренц-зале и ушли. Сая­на совер­шен­но шикар­но ска­за­ла, что нам надо под­го­то­вить­ся, про­слу­шать несколь­ко под­хо­дя­щих слу­чая уро­ков в лин­га­фон­ном каби­не­те, а лин­га­фон­ный каби­нет – это такое место, где нико­гда уж точ­но не уви­дишь мадам руко­во­ди­тель­ни­цу. Сая­на вооб­ще очень шикар­на, она учи­лась в Лон­доне, а перед этим – в Швей­ца­рии, папа ее в свое вре­мя был заме­сти­те­лем мини­стром транс­пор­та в Мон­го­лии, а бога­тым чело­ве­ком он оста­ет­ся и до сих пор, пусть дав­но живет в Москве. Внешне он ужас­но смеш­ной, похож на Буд­ду в тра­ди­ци­он­ном оформ­ле­нии: малень­ко­го роста тол­стяк с широ­ким лицом и глаз­ка­ми-щелоч­ка­ми. Сая­ну он обо­жа­ет, нет таких вещей, что он отка­зал­ся бы для нее сде­лать, нет таких ее жела­ний, что оста­лись бы невы­пол­нен­ны­ми им.

Поэто­му она шикар­ная и учи­лась в Швей­ца­рии и Лон­доне, а я – в Ангар­ске и Сама­ре, и отца у меня нико­гда не было, рав­но как и мате­ри. Но о мате­ри я хоть слы­ша­ла как-то, баб­ка Поли­на ино­гда рас­ска­зы­ва­ла, повто­ряя свое веч­ное «Боже мой, на Тя упо­вах», по ее сло­вам мама пре­успе­ва­ла во всех начи­на­ни­ях, что не уда­ва­лись мне: и при­леж­на была, и почти­тель­на, и тру­до­лю­би­ва и учи­лась отлич­но. Поми­мо все­го это­го, мать рос­ла и вырос­ла бело­ку­рой кра­сот­кой, баб­ка осо­бо на этом наста­и­ва­ла, пла­стая свои уже изуро­да­ван­ные арт­ри­том руки по стра­ни­цам фото­гра­фи­че­ско­го альбома.

«У‑у-у, — обра­ща­лась ко мне баб­ка Поли­на, — гла­зю­ки чер­ные, воло­сья чер­ные, позор в семье».

Мама сме­я­лась над нами: чер­но-белые фото­гра­фии, мод­ный рукав лету­чая мышь, смеш­но наче­сан­ные свет­лые воло­сы, рва­ная чел­ка, обри­со­ван­ные тем­ным гла­за. Оди­на­ко­вым у нас было толь­ко имя. По сло­вам баб­ки, мать забе­ре­ме­не­ла без вся­ко­го уча­стия муж­чи­ны. И из дому-то нику­да не выхо­ди­ла, и даже по теле­фо­ну ни с кем не раз­го­ва­ри­ва­ла, так как теле­фо­на в доме не было, толь­ко авто­мат на ули­це, а двух­ко­пе­ек не напа­сешь­ся. Так-то, не выхо­ди­ла и не раз­го­ва­ри­ва­ла, а я пре­крас­но роди­лась, не поз­во­лив мате­ри не толь­ко закон­чить сред­нюю шко­лу, но и остать­ся в живых.

Ноч­ной клуб в Бер­лине был из доро­гих, а дру­гие Сая­на не посе­ща­ет, перед вхо­дом собра­лась неплот­ная такая и неопас­ная тол­па, фейс-кон­троль. Сая­на смеш­но наду­ла щеки и ска­за­ла, что имен­но в этом клу­бе принц Мона­ко позна­ко­мил­ся с буду­щей прин­цес­сой Мона­ко, надо же, сто­и­ло для это при­ез­жать в Гер­ма­нию. Ночь была теп­лой, мы сто­я­ли с голы­ми пле­ча­ми в май­ках на лям­ках и корот­ких шор­тах, оче­редь дви­га­лась мед­лен­но. Сая­на под­ки­ды­ва­ла на ладо­ни монет­ку, зага­ды­вая на «орел или реш­ка» смеш­ные жела­ния. Пусть зав­тра при­е­дет Инка, пусть после­зав­тра при­е­дет Поль­чик, пусть сего­дня при­е­дет Наврус!

«Кто такой Наврус», — спро­си­ла я.

«Да ты что, ты не зна­ко­ма с Навру­сом», — она даже испугалась.

«Нель­зя быть незна­ко­мой с Навру­сом, это непри­лич­но. Как-то мы с ним дого­во­ри­лись встре­тить­ся в Лон­доне, в одном хоро­шем ресто­ране, а когда метр­дотель отвел нас к сто­ли­ку, там уже сиде­ло штук пять деву­шек, разо­де­тых и рас­кра­шен­ных по-вечер­не­му. Я уди­ви­лась, а Наврус ска­зал – ну что ты так смот­ришь, это же чай­ки. Сей­час поку­ша­ют, и уйдут».

Тут мы попа­ли, нако­нец, в клуб, и Сая­на уже там про­дол­жи­ла рассказ.

«Чай­ки – ну это такие девуш­ки, из хоро­ших семей, конеч­но, но не очень при день­гах. Они все­гда зна­ют, где тот или иной состо­я­тель­ный моло­дой чело­век будет ужи­нать, и зара­нее при­бы­ва­ют на место… Это назы­ва­ет­ся: чайковать».

И Сая­на закри­ча­ла так, как по ее мне­нию кри­чат чайки.

В Бер­лин­ском клу­бе было тес­но, к бар­ной стой­ке при­хо­ди­лось про­би­вать­ся, исполь­зуя лок­ти, мы взя­ли вис­ки со льдом и отдель­но по буты­лоч­ке колы. Сра­зу же отши­ли двух муда­ков, один был на косты­лях, это совер­шен­но по-евро­пей­ски – при­та­щить­ся на сво­их дебиль­ных косты­лях на танц­пол и норо­вить пере­ло­мать кости сво­да сто­пы всем, кто не в гипсе.

Есте­ствен­но, инва­лид при­це­пил­ся ко мне и гав­кал по-немец­ки, потом нудел по-англий­ски, потом про­сто дер­гал­ся рядом, имбе­цил, Сая­на сме­я­лась и гово­ри­ла: «А косты­ли мы поло­жим у кровати!..»

Не сомне­ва­юсь, что мы были самы­ми кра­си­вы­ми девуш­ка­ми в этом дурац­ком клу­бе, пах­ло потом, аро­ма­ти­за­то­ром воз­ду­ха и я засу­ну­ла нос пря­мо в бокал с вис­ки, тут появил­ся Ангел.

Ниче­го боже­ствен­но­го, про­сто бол­га­рин. Мы с ним тра­ха­ем­ся уже доволь­но дав­но, его лицо и тело сплошь покры­то тату­и­ров­ка­ми, в ушах гигант­ские коль­ца, в носу — плек­си­гла­со­вый пир­синг и один сили­ко­но­вый рог под кожей чере­па. Поче­му толь­ко один – не знаю, но факт оста­ет­ся фак­том. Анге­ла мож­но назы­вать насто­я­щим единорогом.

Недав­но он пред­ло­жил мне сде­лать обо­юд­ное шра­ми­ро­ва­ние – мне на гру­ди выре­зать кон­тур его ладо­ни, а ему – моих, обеих.

Неожи­дан­но мне эта идея пока­за­лась при­вле­ка­тель­ной. Шрам на гру­ди – пожа­луй, я хочу это­го. На левой. Там, где сердце.

Но толь­ко не бол­гар­скую же руку, на самом деле.

А с Сая­ной мы сход­ны раз­ве что дико­вин­ны­ми име­на­ми. Мое пол­ное имя – Пале­сти­на, как ни стран­но. Баб­ка в сво­ей жиз­ни умуд­ри­лась так назвать двух ново­рож­ден­ных дево­чек. Кошмар.

Соня. Иркутск

И она захлоп­ну­ла дверь, Тина, сумрач­ная кра­са­ви­ца боси­ком. Я совер­шен­но поте­ря­ла сооб­ра­же­ние, напа­ла на эту дверь с кула­ка­ми, коло­ти­ла и выкри­ки­ва­ла что-то, сца­ра­пы­ва­ла ног­тя­ми корич­не­вую плохую крас­ку с дрян­ской фане­ры, рва­ла руч­ку, метал­ли­че­скую ско­бу. Она и так, веро­ят­но, дер­жа­лась на паре шуру­пов, пото­му что сорва­лась и закру­ти­лась вокруг остав­ше­го­ся креп­ле­ния, боль­но уда­рив меня по высту­па­ю­щей кости на запястье, я оста­но­ви­лась, про­сто­на­ла. Отды­ша­лась. Паль­цы ныли, ног­ти было обло­ма­ны, один осо­бен­но глу­бо­ко – под корень, высту­пи­ла кровь.

Тина мол­ча­ла там, за дверью.

Ледя­ной холод дав­но, види­мо, про­ник ко мне под кожу и сно­вал там. Это невоз­мож­но было объ­яс­нить, но даже под­це­пить теле­фон све­ден­ны­ми судо­ро­гой паль­ца­ми мне не уда­лось, а я хоте­ла вызвать так­си. Труб­ка с высо­ты мое­го роста упа­ла на ущерб­ную мет­лах­скую плит­ку, от него отле­те­ла крыш­ка и бата­рея тоже.

Опу­сти­лась на кор­точ­ки, ужас­но хоте­лось завыть про­тяж­ным и тоск­ли­вым воем, но гор­ло в кор­ке льда сопротивлялось.

- Ну ты, б… совсем о… здесь ссать, — гарк­нул вне­зап­но кори­дор. От стра­ха и обще­го потря­се­ния я рух­ну­ла на пол, тут и завы­ла. Точ­нее, пере­ста­ла на вре­мя тря­стись и обер­ну­лась, сидя на полу.

Огром­ная баба в ста­ро­мод­ных алю­ми­ни­е­вых бигу­ди на круп­ной голо­ве гроз­но под­бо­че­нясь, сто­я­ла мет­рах в трех от.

Сно­ва затряс­лась, несмот­ря на раз­ме­ры, баба каза­лась соци­аль­но неопасной.

- Ревешь, что ль? – уди­ви­лась она, — ты мне это пре­кра­щай. Выгна­ли из гостей? Что ты тут дела­ешь, не пой­му. Не знаю так-то тебя. Не виде­ла. Наб­ле­ва­ла у людей, что ли?

Баба схва­ти­ла меня за пле­чи и потя­ну­ла вверх, я вста­ла и ткну­лась голо­вой в ее боль­шую грудь, упа­ко­ван­ную в слои сара­фа­на в полос­ку и три­ко­таж­ной коф­ты. Пах­ло слад­ко, я отстра­ни­лась пуг­ли­во и некра­си­во зашмы­га­ла носом.

- Уй ты Гос­по­ди, — ска­за­ла баба, — пошли.

При­дер­жи­ва­ла меня пра­вой рукой.

- Пожа­луй­ста, — я собра­лась и выго­во­ри­ла внят­но, — пожа­луй­ста, помо­ги­те мне собрать теле­фон. И вызвать так­си. Я заболела.

- Забо­ле­ла, я раз­ве спо­рю. Нет, ну так-то все понят­но – осе­нью самый грипп.

Баба лов­ко под­хва­ти­ла дета­ли труб­ки сво­бод­ной от меня рукой. Ее жили­ще ока­за­лось рас­по­ло­жен­ным за пово­ро­том кори­до­ра, мимо общей кух­ни с дву­мя элек­три­че­ски­ми пли­та­ми, мимо улич­ной ска­мей­ки с изре­зан­ны­ми дере­вян­ны­ми элементами.

- Уф, — ска­за­ла баба, — на вид-то дох­лая, а тяже­лая. Стряхивайся.

Вме­сте со мной стрях­ну­лось несколь­ко бигу­ди, звяк­ну­ли негром­ко. Навер­ное, заце­пи­лись за паль­то — пер­фо­ри­ро­ван­ные алю­ми­ни­е­вые тела, отдель­но вися­щие на белье­вых резин­ках плос­кие дета­ли для фик­са­ции волос. Выбив­ши­е­ся недо­де­лан­ные локо­ны ока­за­лись напо­ло­ви­ну седы­ми, напо­ло­ви­ну выкра­шен­ны­ми фиолетовым.

Я повто­ря­ла и повто­ря­ла про так­си, как заве­ден­ная. Невы­но­си­мо было стыд­но, вер­нуть­ся бы в трид­цать тре­тью квар­ти­ру, заснуть бы на диване под тулу­пом, голо­ву при­стро­ив на мехо­вой шап­ке, треухе.

Филип­пов очень ста­рал­ся, что­бы мое пре­бы­ва­ние в Иркут­ске ока­за­лось при­ят­ным. Он дей­стви­тель­но про­во­дил на служ­бе необ­хо­ди­мый мини­мум вре­ме­ни, и орга­ни­зо­вы­вал мне раз­вле­че­ния, поезд­ки по горо­ду, в посе­лок Листвян­ка – на самом бере­гу Бай­ка­ла, у исто­ка Анга­ры, где нуж­но было непре­мен­но посмот­реть Шаман-камень, и как мож­но скорее.

Шаман-камень – сим­вол Бай­ка­ла, запо­вед­ная ска­ла, нагор­ный выступ Ангар­ско­го поро­га, посколь­ку река пере­кры­та пло­ти­ной, объ­яс­нил Филип­пов со зна­ни­ем дела, из воды вид­на толь­ко вер­хуш­ка камня.

Я раз­гля­де­ла вер­хуш­ки двух кам­ней, повы­ше и пони­же, мы дол­го сто­я­ли, смот­ре­ли на хму­рое в этот день озе­ро, еже­ми­нут­но меня­ю­щее свой облик. Филип­пов курил и пере­ска­зы­вал леген­ду о могу­чем Бай­ка­ле, креп­ко любив­шем свою дочь Анга­ру. Так креп­ко, что когда она вопре­ки отцов­ской воле бежа­ла к юно­ше Ени­сею, уда­рил он по седой горе, отло­мил от нее ска­лу да и бро­сил доче­ри вслед, ска­ла упа­ла на самое гор­ло кра­са­ви­це, она взмо­ли­лась о про­ще­нии и зады­ха­ясь, ста­ла про­сить хоть кап­лю воды. Бай­кал же гнев­но выкрик­нул: я тебе могу дать лишь свои сле­зы. Так и течет тыся­чи лет Анга­ра в Ени­сей – водой-сле­зой, а ска­лу, кото­рую бро­сил Бай­кал вслед доче­ри, назва­ли люди Шаман­ским кам­нем, Филип­пов закон­чил и швыр­нул оку­рок себе под ноги.

Слав­ное море, свя­щен­ный Бай­кал, ска­за­ла я.

Рядом, на при­ста­ни, дежу­ри­ло несколь­ко кате­ров, хозя­ин одно­го из них, креп­кий муж­чи­на с уголь­но-чер­ной боро­дой спро­сил, не хотим ли мы подой­ти к кам­ню на лод­ке и совер­шить «круг поче­та», зага­дав желание.

Я вооду­ше­ви­лась, я очень захо­те­ла зага­дать жела­ние и пусть будет этот самый круг поче­та, у меня даже голо­ва закру­жи­лась от радо­сти, что ли, давай, давай. Пожа­луй­ста, попро­си­ла я Филип­по­ва и он отве­тил, ну конеч­но, конеч­но, поплы­вем, или как там гово­рит­ся, пойдем.

Да ты что, вдруг вспо­ло­шил­ся ста­рик в вет­хих джин­сах и пухо­ви­ке, смот­ри, с юга какие тучи. Сей­час заду­ет кул­тук. Нель­зя выхо­дить в култук.

Боро­да­тый вздохнул.

Что за кул­тук, спро­сил Филип­пов, а я чуть не запла­ка­ла от остро­го разо­ча­ро­ва­ния. Низо­вой ветер, объ­яс­нил ста­рик, вызы­ва­ет самые силь­ные штор­ма, смот­ри, уже какие вол­ны, бай­каль­ская вол­на кру­че и чаще, чем мор­ская, она опас­нее, так как не рас­ка­чи­ва­ет суд­но, а опро­ки­ды­ва­ет его.

Ниче­го, уте­шал Филип­пов, пусть этот их култук,а мы пой­дем в нерпинарий.

Он очень, очень старался.

- Сна­ча­ла чаю, — ско­ман­до­ва­ла баба, — потом так­си. Да я и сама тебя отве­зу. Делов-то.

Она зава­ри­ла мне в метал­ли­че­ской круж­ке чаю, бро­си­ла три кус­ка саха­ра, сама при­дви­ну­ла зер­ка­ло на оваль­ной под­став­ке и при­ня­лась нала­жи­вать отва­лив­ши­е­ся бигу­ди. Из ком­на­ты вышел парень, в тре­ни­ро­воч­ных шта­нах. Мол­ча попил из-под кра­на, ушел.

Кран не закрыл, под­те­ка­ла вода. Над потол­ком лета­ла муха. В этом зда­нии было мно­го мух.

Худож­ник: Pete Revonkorpi