Зима в квартирах. Глава 12

Люся

- Мама, — про­из­нес­ла Зоя, тра­ди­ци­он­но не отры­ва­ясь от мони­то­ра, — когда ты позна­ко­мишь нас со сво­им кру­тым това­ри­щем. Мы име­ем пра­во знать. Мы, твои род­ные дети.

- Да, — под­твер­дил сын, — имеем.

И убе­жал, пиная кожа­ный фут­боль­ный мяч, под­го­тов­ка к спор­тив­но­му сезо­ну зани­ма­ла его мно­го боль­ше под­го­тов­ки к пер­во­му классу.

Люся не хоте­ла отве­чать, она толь­ко что выгла­ди­ла боль­шую гору белья, вклю­чая пло­хо под­да­ю­щи­е­ся гла­же­нию льня­ные про­сты­ни, и уста­ла. Про­сты­ни пода­рил Петр — на недав­но отшу­мев­ший и ком­мер­че­ски ини­ци­и­ро­ван­ный новый год.

Мораль­но обанк­ро­тив­ший­ся муж из сосед­ней ком­на­ты не скры­вал сво­е­го неодоб­ре­ния Люси­ным пове­де­ни­ем. Он несколь­ко раз напом­нил ей, что сле­ду­ет поду­мать о детях, нрав­ствен­ных обя­за­тель­ствах и про­чем. Он даже зага­доч­но при­щу­ри­вал глаз кра­си­во­го мин­да­ле­вид­но­го раз­ре­за, и наме­кал на неко­то­рые нюан­сы их пред­быв­ше­го бра­ка, кото­рые Люся бы непре­мен­но хоте­ла дер­жать в тайне. Люся пуга­лась, но сма­за­но, не достав­ляя банк­ро­ту закон­но­го, каза­лось бы, удовольствия.

- Мы свя­за­ны уза­ми, — полю­бил он повто­рять в послед­нее вре­мя, — уза­ми, кото­рые свыше.

Эти выска­зы­ва­ния очень не нра­ви­лись Козе, она при­под­ни­ма­ла бровь и при­ку­сы­ва­ла губу, как-то ска­за­ла Люсе, они сиде­ли на кухне и пили вечер­ний чай, сказала:

- Ну вот смот­ри. Поче­му одним все, а дру­гим – ниче­го? Ты, вон, пиджак от Дени­са Сима­че­ва на рабо­ту тас­ка­ешь. Мне страш­но нра­вит­ся этот его стиль. Гран­ди­оз­но русский.

Люся осмот­ре­лась в поис­ках пиджа­ка, он дей­стви­тель­но висел на двер­ной руч­ке, свер­кая шел­ко­вой под­клад­кой под хох­ло­му, чер­ные и золо­тые цве­ты на алом фоне. На пиджак со слож­ным выра­же­ни­ем поло­са­той мор­ды смот­рел кот без имени.

Пре­бы­ва­ние Пет­ра в жиз­ни Люси было таким же ярким, шел­ко­вая под­клад­ка под хох­ло­му, не ожи­да­ешь уви­деть ее на кор­по­ра­тив­ном пиджа­ке, а вот поди же. Петр зво­нил утром, для это­го он ста­вил будиль­ник, совер­шал зво­нок, потом сно­ва ложил­ся спать – пото­му что режим его был свое­об­ра­зен, и ко сну Петр отхо­дил при­бли­зи­тель­но в пять-шесть часов попо­лу­но­чи. Быва­ло, что вооб­ще не ложил­ся, ожи­дал, когда насту­пит при­ли­че­ству­ю­щий для теле­фон­ных раз­го­во­ров час, ходил по ком­на­те, вклю­чал ком­пью­тер, про­смат­ри­вал новост­ные сай­ты, не забы­вая отсле­жи­вать вре­мя в ниж­нем пра­вом углу монитора.

Наби­рал Люсин номер, говорил:

- Что ли при­вет? Как спа­лось? Что во сне привиделось?

Слу­шал ее отве­ты, улы­бал­ся, и не толь­ко пото­му, что часто Люси­ны сны быва­ли очень забав­ны­ми (снил­ся такой дом, пред­став­ля­ешь, буд­то бы я его сня­ла на лето, как дачу, при­чем с таким усло­ви­ем, что буду уха­жи­вать за питом­ца­ми, живу­щи­ми там, и вот хожу, ищу питом­цев – и обна­ру­жи­ваю мед­ве­дя и воро­ну, мед­ведь сидит, как в сказ­ке про трех каких-нибудь мед­ве­дей, пря­мо на сту­ле и за сто­лом, а воро­на ходит про­сто мимо. И я думаю – как же я буду за ними уха­жи­вать? И в ужа­се про­сы­па­юсь) — про­сто улы­бал­ся. Ее голо­су, воз­мож­но­сти его слы­шать здесь, у себя, издалека.

В тече­ние дня они непре­мен­но встре­ча­лись, если день ока­зы­вал­ся рабо­чим – Петр подъ­ез­жал на авто­мо­би­ле к меди­цин­ско­му кол­ле­джу и вылав­ли­вал Люсю, узна­вал ее, еще не гля­дя через стек­ло на выхо­дя­щих из широ­ких рас­паш­ных две­рей людей.

Люся сади­лась в маши­ну, пах­ло духа­ми и чем-то еще, «меди­цин­ским или хими­че­ским», обоб­щен­но фор­му­ли­ро­вал Петр.

- Как себя чув­ству­ют аро­ма­ти­че­ские угле­во­до­ро­ды? – спра­ши­вал, допу­стим, он.

- В реак­ци­ях элек­тро­филь­но­го заме­ще­ния атом водо­ро­да заме­ща­ет­ся на элек­тро­филь­ный реа­гент при сохра­не­нии аро­ма­ти­че­ско­го харак­те­ра исход­но­го соеди­не­ния, — отве­ча­ла, допу­стим, Люся, и это было хоро­шо и так пра­виль­но, что Петр про­дол­жал лег­кий раз­го­вор, опа­са­ясь бур­но­го про­яв­ле­ния соб­ствен­ных эмо­ций, кото­рые могут Люсю про­сто напугать.

Они сам немно­го пугался.

Нахо­дясь по делам в сто­ли­це, зашел в мага­зин «Tiffany Co» — тот, что на Твер­ской, и коро­боч­ка голу­бо­го цве­та сна­ча­ла хра­ни­лась во внут­рен­нем кар­мане пиджа­ка, а сей­час – сто­ит на пол­ке в книж­ном шка­фу. В коро­боч­ке – клас­си­че­ское коль­цо из бело­го золо­та с бри­льян­том, на изнан­ке выгра­ви­ро­ва­но это самое «Tiffany Co». Петр заду­мал пода­рить коль­цо Люсе. Петр заду­мал перемены.

Его не пуга­ла ни пер­спек­ти­ва скуч­ной и рутин­ной жиз­ни в семье, с сов­мест­ны­ми закуп­ка­ми про­дук­тов, воз­мож­ны­ми выез­да­ми на дач­ные участ­ки, засол­кой огур­цов-поми­до­ров, а ведь такой непо­во­рот­ли­вой жиз­ни он и боял­ся более все­го, и бежал. Послед­няя его недол­гая спут­ни­ца жиз­ни, звезд­ная девоч­ка Тере­за нема­ло была пора­же­на, обна­ру­жив пол­ное отсут­ствие Пет­ра, сво­е­го доро­го­го любов­ни­ка, в квар­ти­ре, теле­фоне, поч­то­вом ящи­ке и рас­по­ряд­ке дня, а ведь она все­го лишь пред­ло­жи­ла про­ве­сти пред­сто­я­щие празд­ни­ки вме­сте, не рас­ста­ва­ясь ни на мину­ту. При этом она про­де­мон­стри­ро­ва­ла уже куп­лен­ные путев­ки на «тур выход­но­го дня», долж­но было про­изой­ти на хоро­шей базе отды­ха, живо­пис­ные места, уеди­нен­ные доми­ки, бас­сей­ны и четы­рех­ра­зо­вое пита­ние с баром, все вклю­че­но. Доста­ла путев­ки из фир­мен­но­го кон­вер­та и пома­ха­ла, как вее­ром, у себя перед лицом. Ника­ких объ­яс­не­ний не после­до­ва­ло, Петр в тос­ке спу­стил­ся с Тере­зи­ной подъ­езд­ной лест­ни­цы и боль­ше нико­гда по ней не поднимался.

Навер­ное, поэто­му он изряд­но вол­но­вал­ся, пред­ла­гая Люсе отме­тить его день рож­де­ния по-осо­бо­му – дву­мя дня­ми сле­тать в Моск­ву, засе­лить­ся в номер гости­ни­цы «Наци­о­наль», пла­вать в бас­сейне, зав­тра­кать с шам­пан­ским и видом на Крас­ную пло­щадь. Навер­ное, его устра­ша­ло воз­мож­ное Люси­но недо­уме­ние, какие-то отстра­нен­ные сло­ва и сму­щен­ные изви­не­ния за отказ.

Но Люся сказала:

- Так, хоро­шо, но куда я дену детей. У меня дети же. А муж не считается.

- Так мы на два дня, — объ­яс­нил Петр, — два дня он может посчитаться?

- Не смо­жет. Да и я буду дер­гать­ся, как сви­нья на верев­ке. Блин! Ну вот что такое, — пожа­ло­ва­лась Пет­ру Люся, — я даже в Моск­ву выехать не смогу.

- Про­сти, я сам дурак, — загру­стил Петр, — не поду­мал, что муж не считается.

- А зна­ешь, что? – выста­ви­ла Люся впе­ред ука­за­тель­ный палец, — зна­ешь, что. Я при­ду­ма­ла. Я Козу попро­шу. Пусть она у нас пожи­вет, и проконтролирует.

И она погро­зи­ла кому-то ука­за­тель­ным паль­цем, Петр этот палец поцеловал.

Коза оста­лась пасти детей. Петр пока не позна­ко­мил­ся с Люси­ны­ми детьми лич­но, знал толь­ко их име­на и возраст.

Его сын жил в Пра­ге. Маль­чик вырос, на два­дцать пер­вый день рож­де­ния Петр пода­рил ему авто­мо­биль – бюд­жет­ный фолькс­ва­ген. Виде­лись они редко.

С его мате­рью Петр раз­вел­ся мно­го лет назад – печаль­ная исто­рия, постыд­ные вос­по­ми­на­ния, он не любит об этом думать и нико­гда не рас­ска­зы­ва­ет, но забыть не может, конеч­но, и не забу­дет, как искал носо­вой пла­ток, а обна­ру­жил в стоп­ках выгла­жен­но­го белья тет­радь в колен­ко­ро­вой облож­ке, листы в клет­ку. Это ока­зал­ся днев­ник его жены, и пер­вое, что он про­чел, было: «… это про­изо­шло после того, как он ска­зал: вот уж не знал, что себя само­го мож­но дей­стви­тель­но так пре­зи­рать. Это он под­вез меня до дома и выса­жи­вал за два квар­та­ла, что­бы кон­спи­ра­ция. Пре­зи­рать себя, ска­зал он, а я дума­ла об этом дол­го. И сле­ду­ю­щим днем ска­за­ла тоже: раз так, рас­ста­нем­ся, воз­вра­щай себя хоро­ше­го себе. А он ска­зал: во-пер­вых, ты не так поня­ла, а во-вто­рых, раз­ве ты сама счаст­ли­ва? А я ска­за­ла: да, и это была прав­да. А он ска­зал: зна­чит, ты при­спо­соб­ле­на ко лжи боль­ше меня. Это было спра­вед­ли­во, но обидно».

Петр обра­до­вал­ся. Тем­ная, почти пре­ступ­ная радость заиг­ра­ла в каж­дом куби­че­ском сан­ти­мет­ре его тела, в кон­чи­ках паль­цев, в раз­вер­ну­тых кры­льях лег­ких, в пустом по-утрен­не­му желуд­ке и он даже под­прыг­нул на месте, взрос­лый муж­чи­на, не умея сдер­жать­ся. Он меч­тал о раз­во­де, об оди­но­че­стве, брак изжил себя на изле­те медо­во­го меся­ца, да и медо­во­го меся­ца ника­ко­го не было, если вспом­нить, одна суе­та и недлин­ные раз­го­во­ры о про­смот­рен­ных кино­филь­мах и кра­со­тах Вене­ции. Но – сын, но – обя­зан­но­сти и он терпел.

Далее и шла основ­ная постыд­ная часть: Петр при­но­ро­вил­ся почи­ты­вать днев­ник, пока не почерп­нул ожи­да­е­мой инфор­ма­ции о гото­вя­щем­ся ее сви­да­нии с неиз­вест­ным муж­чи­ной, и он появил­ся в услов­лен­ном месте тоже, и застал любов­ни­ков. Когда-то это назы­ва­лось «на месте пре­ступ­ле­ния», пусть так.

Кто воз­ра­жал про­тив раз­во­да и гне­вал­ся, так это был отец Пет­ра, Игорь Михай­ло­вич, в семье и близ­кие дру­зья назы­ва­ли его – РИМ, это были ини­ци­а­лы. Он кри­чал тогда на сына и даже уда­рил его по затыл­ку, ладо­нью, чего не поз­во­лял себе уже лет десять. РИМ был могу­ще­ствен­ным в горо­де чело­ве­ком, в совет­ское вре­мя – дирек­то­ром круп­но­го заво­да, удач­но его при­ва­ти­зи­ро­вал в пере­стро­ен­ные годы, и пра­вил потом вер­ной рукой, добы­вая от пра­ви­тель­ства зака­зы даже в голод­ные девяностые.

И он очень засту­пал­ся за невест­ку, хотел видеть ее чле­ном сво­е­го кла­на-пле­ме­ни, и женил­ся на ней сам, спу­стя года пол­то­ра. Петр был удив­лен, конечно.

Но про­мол­чал, зато высту­пи­ла быв­шая жена, а нынеш­няя маче­ха – запре­ти­ла встре­чи с сыном, «раз тебе настоль­ко на все напле­вать». Надол­го, лет на пять, сов­па­ло с отъ­ез­дом моло­дой новой семьи на посто­ян­ное место житель­ства в Чехию.

Со вре­мен раз­во­да ни с одной жен­щи­ной его отно­ше­ния не скла­ды­ва­лись отлич­ным обра­зом от схе­мы: зна­ком­ство-секс-улыб­ка на про­ща­нье, и это все выхо­ди­ло очень орга­нич­но, никто не напря­гал­ся, все оста­ва­лись удо­вле­тво­рен­ны­ми, и серд­це Пет­ра было спокойным.

Род его дея­тель­но­сти послед­ние годы ско­рее и пред­по­ла­гал имен­но такую лич­ную жизнь – все эти ноч­ные тусов­ки, кон­цер­ты, тема­ти­че­ские вече­рин­ки, кра­си­вые девуш­ки гроз­дья­ми, кра­си­вые девуш­ки в шаго­вой доступности.

Тере­за была кра­си­ва совер­шен­но оше­ло­ми­тель­но; вопре­ки сво­е­му лати­но­аме­ри­кан­ско­му име­ни она име­ла свет­лые воло­сы, серые гла­за, рос­кош­ную кожу, про такую и гово­рят, долж­но быть, кровь с моло­ком, молоч­ная поверх­ность и на про­свет – руби­но­вая кровь.

Но что бед­ная Тере­за. Петр заду­мал и жаж­дал пере­мен, и с при­мер­но такой же силой робел этих сво­их жела­ний и перемен.

Пере­ме­ны кос­ну­лись и Люси. Её кол­ле­ги по пре­по­да­ва­тель­ской рабо­те, пре­иму­ще­ствен­но жен­щи­ны, немед­ля обра­ти­ли вни­ма­ние на инно­ва­ции в её обли­ке – заме­на, в част­но­сти, жел­тых боти­нок, напо­ми­на­ю­щих сол­дат­ские, на сапо­ги, каж­дым клоч­ком кожи кри­ча­щие о сво­ем ита­льян­ском изго­тов­ле­нии и пиджа­ки от Дени­са Сима­че­ва; а когда Люся напи­са­ла заяв­ле­ние на отпуск за свой счет в свя­зи с поезд­кой на Маль­ди­вы, не выдер­жа­ли и доволь­но гру­бо спро­си­ли, что эти самые Маль­ди­вы озна­ча­ют в судь­бе рус­ской женщины.

И сапо­ги с Дени­сом Сима­че­вым, если уж на то пошло.

Люся сму­щен­но ска­за­ла правду.

- Отстань­те, пожа­луй­ста, — ска­за­ла она. – Я и сама не знаю. Но поче­му бы нет?

«Поче­му бы и нет» вполне мог­ло счи­тать­ся деви­зом Люси­ной жиз­ни, это выра­же­ние, пере­ве­ден­ное на клас­си­че­ские язы­ки, мог­ло бы укра­шать ее герб, каре­ту и имен­ную печать. «Поче­му нет» и еще «я должна».

По-фран­цуз­ски гово­рят «Pourquoi pas», или гово­рят «Peut être», послед­нее похо­же фоне­ти­че­ски на имя Пет­ра и допол­ни­тель­но раду­ет Люсю, какая глу­пость, какие пустя­ки. Про «я дол­жен» фран­цу­зы тоже гово­рят, но более сдер­жан­но, «Je dois».

Воз­вра­ща­ясь к рourquoi pas. Доволь­но дав­но, когда Люся толь­ко нача­ла пре­по­да­вать химию в сво­ем учи­ли­ще, она немно­го пуга­лась буду­щих мед­се­стер и мед­бра­тьев в белых хала­тах хищ­ны­ми ста­я­ми. От док­то­ров Люся в сво­ей жиз­ни ниче­го хоро­ше­го не виде­ла, так полу­чи­лось, но в осталь­ном рабо­та была отлич­ная – по спе­ци­аль­но­сти, белая зар­пла­та, пен­си­он­ные отчис­ле­ния, оформ­ле­ние боль­нич­но­го листа, допла­та от горо­да в рам­ках како­го-то про­ек­та, отпуск два меся­ца и от дома неда­ле­ко. И вот, Люся, пере­име­но­вав­шись в Люд­ми­лу Сер­ге­ев­ну, закан­чи­ва­ла первую неде­лю тру­да в меди­цин­ском кол­ле­дже име­ни зна­ме­ни­той сест­ры мило­сер­дия. Она про­тер­ла влаж­ной тряп­кой обшир­ную кафед­ру, наве­ла поря­док в шкаф­чи­ке с реак­ти­ва­ми, сло­жи­ла про­ве­роч­ные рабо­ты по теме «валент­ность хими­че­ских эле­мен­тов» в дам­ский порт­фель. Наде­ла плащ.

Муж, в ту пору еще не окон­ча­тель­ный мораль­ный банк­рот, под­жи­дал ее по дого­во­рен­но­сти в бли­жай­шем ресто­ран­чи­ке, что­бы отпразд­но­вать. Теп­лый день нача­ла сен­тяб­ря, за окном со стран­ным кур­лы­ка­ньем про­ле­та­ли неиз­вест­ные пти­цы, направ­ля­ясь в даль­ние края, Люся про­ша­га­ла мра­мор­ным хол­лом, каб­лу­ки при­ят­но высту­ки­ва­ли бод­рый и почти тан­це­валь­ный ритм.

На низ­ком под­окон­ни­ке сирот­ли­во тес­ни­лись две девоч­ки. Люся не пом­ни­ла их сре­ди сво­их сту­ден­тов, но белые хала­ты и даже чеп­цы недву­смыс­лен­но сви­де­тель­ство­ва­ли об их мест­ном обучении.

- Вот она! – вдруг радост­но крик­ну­ла одна из дево­чек, — наконец-то!

Она под­ско­чи­ла к Люсе и почти закри­ча­ла, горя­чо и нетерпеливо:

- Пой­дем­те, пой­дем­те, пожа­луй­ста, как хоро­шо, что вы пришли…

- Куда, — Люся оста­но­ви­лась, опра­ви­ла плащ-коло­коль­чик, посмот­ре­ла на часы.

- Как куда, — девоч­ка от неожи­дан­но­сти ста­ла чуть заи­кать­ся, — ккак куда. Ну, в род­дом же. Точ­нее, на кафед­ру. Вам же Свет­ла­на Аро­нов­на зво­ни­ла. Что­бы вы подо­шли. Как офи­ци­аль­ное лицо.

- Девоч­ки, вы меня пере­пу­та­ли с кем-то, — изви­ни­тель­но улыб­ну­лась Люся, — пото­му что я не пони­маю, о чем речь.

- Вы, это, не из комис­сии по опе­ке? – вто­рая девоч­ка подо­шла бли­же, и Люся ощу­ти­ла запах лука. Неволь­но вздрог­ну­ла, лук и его запах ненавидела.

- Нет.

- Ой, мы тогда изви­ня­ем­ся. Мы поду­ма­ли, что это вы. А вы – нет.

- Я – нет.

- Блин, жал­ко, — девоч­ки хмурились.

Ото­шли, огор­чен­ные, вто­рая ска­за­ла первой:

- Нет, это, я не поня­ла, нам что, тут до полу­но­чи ждать эту тет­ку? Вооб­ще-то, послед­ний авто­бус через час трид­цать с цен­траль­но­го авто­вок­за­ла, а нам еще в обща­гу. Я, это, тре­тью неде­лю домой не попа­даю, меня мать убьет.

Пер­вая скор­чи­ла недо­воль­ную и стра­даль­че­скую гри­ма­су. Люся сде­ла­ла точ­но, как тре­бу­ет кано­ни­че­ский танец лет­ка-енка: шаг впе­ред и три назад.

- Может быть, я чем-то могу помочь. Вижу, вы рас­стро­е­ны и торопитесь.

Она, как мать мало­лет­ней доче­ри, сочув­ство­ва­ла девоч­кам в их нелег­кой жизни.

- А что, — девоч­ки пере­гля­ну­лись, — вы нам здо­ро­во помо­же­те, если вме­сто нас дожде­тесь эту, пред­ста­ви­тель­ни­цу опе­ки. Такая при­дет, ну работ­ни­ца. Офи­ци­аль­ное, это, лицо. И ее, это, нуж­но про­во­дить на кафед­ру аку­шер­ства. Она, это, в родиль­ном два­дцать вто­ром отде­ле­нии. Вы пред­став­ля­е­те, где такое отделение?

Люся пред­став­ля­ла.

- Так сме­ни­те нас?

Девоч­ки вста­ли на низ­кий старт.

- Поче­му бы нет. Бегите.

Девоч­ки убе­жа­ли, стас­ки­ва­ли на ходу уни­фор­му, побе­ди­тель­но вски­ды­ва­ли ноги, выкри­ки­ва­ли что-то бес­смыс­лен­ное, но торжествующее.

Люся доста­ла теле­фон, пре­ду­пре­дить мужа о непред­ви­ден­ном опоз­да­нии. Она бы обя­за­тель­но пре­ду­пре­ди­ла его и о том, что через четы­ре меся­ца у них появит­ся непред­ви­ден­ный новый ребе­нок; ком­на­та доче­ри попол­нит­ся дет­ской решет­ча­той кро­ват­кой с хоро­шим, пра­виль­ным матрасом.

Но она еще и сама не зна­ла этого.

Роже­ни­ца, поже­лав­шая под­пи­сать отказ о ребен­ка, тоже выгля­де­ла ребен­ком, труд­ным под­рост­ком – худая, блед­ная, пере­му­чен­ная, с заре­ван­ны­ми гла­за­ми и креп­ко заку­шен­ной ниж­ней губой.

Она лежа­ла, отвер­нув­шись ото всех, и если что и гово­ри­ла, то повто­ря­ла одно: «не буду я на него смот­реть, и вы не име­е­те пра­ва меня заста­вить». Ноч­ная рубаш­ка из тон­ко­го полот­на в бурых пят­нах по подо­лу и выше, мах­ро­вые нос­ки, гру­бой вяз­ки коф­та на мол­нии, с про­стор­ным капю­шо­ном, капю­шон роже­ни­ца надви­ну­ла на лицо, закрыв его прак­ти­че­ски цели­ком, и жева­ла, жева­ла шер­стя­ной ман­жет рукава.

К ней обра­ща­лись, уго­ва­ри­ва­ли встать, сесть, выпить воды, при­нять лекар­ство, съесть пор­цию боль­нич­но­го ужи­на из пшен­ной каши и кот­ле­ты раз­ме­ром с мышь.

Она не реа­ги­ро­ва­ла, а если что и гово­ри­ла, то повто­ря­ла одно: «не буду я на него смот­реть, и вы не име­е­те пра­ва меня заставить».

Люся дав­но выпол­ни­ла свою мис­сию, и пред­ста­ви­тель­ни­ца цен­тра опе­ки и попе­чи­тель­ства, сухая дама с тон­ки­ми губа­ми и паль­ца­ми, уни­зан­ны­ми золо­том, уже брезг­ли­во ози­ра­лась сре­ди замо­тан­но­го медперсонала.

- Тут важ­но разо­брать­ся, кто объ­ект вос­пи­та­ния, — нази­да­тель­но гово­ри­ла она, бли­стая золо­том, — а кто субъ­ект. Если вы пони­ма­е­те, о чем я.

По Люси­но­му мне­нию, даму-опе­ку­на никто не пони­мал, но она ора­тор­ство­ва­ла с явным удо­воль­стви­ем, а когда по како­му-то пово­ду про­из­нес­ла: «конеч­но, это дело вку­са», то звук «с» бук­валь­но про­ши­пе­ла зме­ей, кру­же­ва лило­во­го жабо затрепетали.

Потом она замол­ча­ла на время.

- Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, — веж­ли­во ска­за­ла Люси­на началь­ни­ца, дирек­тор кол­ле­джа и доцент кафед­ры аку­шер­ства и гине­ко­ло­гии, — вы може­те, без­услов­но, идти. Рогу­ни­на и Сид­ля­рук посту­пи­ли без­об­раз­но, сва­лив на вас свои пря­мые обя­зан­но­сти. Вы не долж­ны совер­шен­но задер­жи­вать­ся сверх рабо­че­го вре­ме­ни. Глав­ное, это справ­лять­ся с учеб­ным про­цес­сом и быть при­ме­ром для юно­го сту­ден­та и учащегося.

Дирек­тор была похо­жа на актри­су Ию Сав­ви­ну в позд­них ролях, раз­ве что Ия Сав­ви­на не исполь­зо­ва­ла для маки­я­жа глаз тра­вя­ни­сто-зеле­ных теней, мгно­вен­но соби­ра­ю­щих­ся во влаж­ные склад­ки век. Злые язы­ки гова­ри­ва­ли о ее ста­ту­се ста­рой девы, во всех ипо­ста­сях, вклю­чая физио­ло­ги­че­скую. Буд­то бы жен­щи­ной ее сде­лал метал­ли­че­ский инстру­мент гине­ко­ло­га при пла­но­вом осмот­ре, и буд­то бы дирек­тор горь­ко опла­ки­ва­ла себя в этот страш­ный день, пред­чув­ствуя беды. Беды не пре­ми­ну­ли слу­чить­ся, и дву­мя неде­ля­ми поз­же дирек­тор зажи­во горе­ла в сво­ей рос­кош­ной про­фес­сор­ской квар­ти­ре зна­ме­ни­то­го дома на набе­реж­ной, не сго­ре­ла, но пере­нес­ла нерв­ный срыв и теперь стра­да­ет миг­ре­ня­ми и при­сту­па­ми раздражительности.

- Ниче­го страш­но­го, Свет­ла­на Аро­нов­на, — тон­ко отве­ти­ла Люся, каш­ля­ну­ла и про­дол­жи­ла чуть ниже тоном, — может быть, Вам еще что-то понадобится.

- А и пона­до­бит­ся, — одоб­ри­ла ини­ци­а­ти­ву дирек­тор, — это вы пра­вы, пона­до­бит­ся. Ока­жи­те любез­ность, Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, при­не­си­те из пре­по­да­ва­тель­ской мои смен­ные очки. Вооб­ра­зи­те, раз­да­ви­ла свои. Ногой раз­да­ви­ла. Так обыч­но и слу­ча­ет­ся: при­шла беда, так сра­зу три. Эта вот кук­ла. Очки. И еще голо­ва рас­ка­лы­ва­ет­ся и я подо­зре­ваю – миг­рень. Это же на трое суток выпасть из жиз­ни! Да что – на трое! На неделю!

Свет­ла­на Аро­нов­на тре­бо­ва­тель­но посмот­ре­ла на Люсю, та засу­е­ти­лась и ста­ла делать мел­кие дви­же­ния, слов­но уже направ­ля­ясь по лест­ни­це вниз, что­бы прой­ти боль­нич­ным чах­лым пар­ком в зда­ние учи­ли­ща, про­брать­ся в пре­по­да­ва­тель­скую, отыс­кать запас­ные очки, ото­гнать мигрень.

- Хотя давай­те луч­ше так сде­ла­ем, — Свет­ла­на Аро­нов­на взя­ла Люсю за локоть пух­лой белой рукой, золо­той брас­лет фор­мы коле­са был мало­ват и остав­лял глу­бо­кие сире­не­вые бороз­ды на запястье, — я лич­но схо­жу в пре­по­да­ва­тель­скую. А вы – поде­жу­ри­те здесь. Да.

И она уда­ли­лась, мел­ко сту­пая пол­ны­ми нога­ми в слиш­ком узких кожа­ных туф­лях. Люся огля­де­лась. В целом обста­нов­ка в отде­ле­нии была спо­кой­ной. Через пять дней оно закры­ва­лось на пла­но­вую «помыв­ку», новых бере­мен­ных с пато­ло­ги­ей и роже­ниц с откры­ти­ем и изли­ти­ем вод не посту­па­ло, поти­хонь­ку выпи­сы­ва­ли имеющихся.

Из пала­ты вышла дама-опе­кун и ска­за­ла ворчливо:

- Ну вот, боль­ни­ца-раз­боль­ни­ца, центр-раз­центр, а нор­маль­но­го уни­та­за как не было, так и нет.

Люся про­мол­ча­ла. Дама-опе­кун похо­ди­ла вокруг, затем реши­ла про­дол­жить поис­ки нор­маль­но­го уни­та­за. Напра­ви­лась в конец кори­до­ра воро­бьи­ным пры­га­ю­щим шагом, при­дер­жи­вая блуз­ку у гор­ла. Люся оста­лась одна, гром­ко выдох­ну­ла и тут же полу­чи­ла в бок суще­ствен­ный тычок. Моло­дая мед­сест­ра с дву­мя мла­ден­ца­ми, спе­ле­на­ты­ми под груд­ки, смот­ре­ла на нее пристально.

- Ну что, будет эта сво­е­го кор­мить-то или нет, — по-дело­во­му спро­си­ла она, — а то мы ему сме­си раз­бо­дя­жим. Ты узнай. Все рав­но без дела стоишь.

- Пого­ди­те, — ска­за­ла Люся, — я сейчас.

- Да что мне годить, — не согла­си­лась мед­сест­ра, — неко­гда мне годить. Спра­ши­вай давай. Все сто­ят, никто ниче­го не дела­ет. А я одна – рабо­тать. На хер.

- А какой из этих — ее ребе­нок, — спро­си­ла Люся про­сто так.

- Да вот же, номер восемь, — мед­сест­ра ука­за­ла пры­ща­вым под­бо­род­ком на мла­ден­ца на пра­вой руке. Он спал и был не отли­чим от мла­ден­ца на левой руке, кото­рый тоже спал.

Люсю пора­зи­ло нали­чие у тако­го незна­чи­тель­но мла­ден­ца уже соб­ствен­ной судь­бы – не успел родить­ся, уже бро­шен мате­рью, и пер­спек­ти­вы смутные.

- Малень­кий, — ска­за­ла она, — бедный.

Вошла в пала­ту. Роже­ни­ца не сме­ни­ла сво­е­го поло­же­ния. Тем­ные воло­сы спу­та­лись и слип­лись, подол ноч­ной рубаш­ки покрыл­ся све­жи­ми пят­на­ми кро­ви, ярко-крас­ны­ми, и про­сты­ня — тоже.

- Послу­шай, — встре­во­же­но ска­за­ла Люся роже­ни­це, — у тебя кро­во­те­че­ние. Давай-ка в смот­ро­вую или куда. Или нет! Оста­вай­ся так. Я при­гла­шу доктора.

- Ага, вот что вы при­ду­ма­ли, — роже­ни­ца рез­ко под­ско­чи­ла, буд­то ужа­лен­ная каж­дым из две­на­дца­ти про­из­не­сен­ных Люсей слов, — нафан­та­зи­ро­ва­ли теперь кро­во­те­че­ние, что­бы я пове­лась! Так нет же, нет!

- Сама посмот­ри, — Люся ста­ра­лась дер­жать­ся спо­кой­но, — это же в тво­ей власти.

- Не буду. Поди­те вон. Я зав­тра утром уез­жаю, и хочу выспать­ся. У меня не роди­лось ника­ких детей, это вы все тоже – нафан­та­зи­ро­ва­ли. Я сплю. А зав­тра уезжаю.

- Конеч­но же, ты нику­да не уедешь, — мак­си­маль­но рас­су­ди­тель­но ска­за­ла Люся, ей было неуют­но и хоте­лось пере­ло­жить невесть отку­да взяв­шу­ю­ся ответ­ствен­ность на кого-то иного.

- Не уеду? – девоч­ка села на кро­ва­ти, пан­цир­ная сет­ка про­гну­лась совсем немно­го под ее тще­душ­ным телом и звяк­ну­ла, — а вот уеду. Я сей­час уеду.

Она вста­ла с оче­вид­ным уси­ли­ем, взя­ла с тум­боч­ки мобиль­ный теле­фон, труб­ка-рас­кла­душ­ка в розо­вых тонах, откры­ла ее, посмот­ре­ла. Ска­за­ла что-то впол­го­ло­са, Люся не рас­слы­ша­ла. Доста­ла из-под подуш­ки поли­эти­ле­но­вый пакет. Рез­ким дви­же­ни­ем ста­щи­ла через голо­ву ноч­ную рубаш­ку в пят­нах кро­ви, наде­ла фут­бол­ку до колен, на фут­бол­ке что-то напи­са­но по-англий­ски, «Hello! My name is bitch!», рисун­ка нет.

Рубаш­ку ском­ка­ла, сва­ля­ла, бро­си­ла на кро­вать, на про­стынь в пят­нах кро­ви раз­ной интен­сив­но­сти, поверх клет­ча­то­го оде­я­ла с чьи­ми-то при­лип­ши­ми волос­ка­ми воро­ной масти.

В тапоч­ках шаг­ну­ла к две­ри, креп­ко при­дер­жи­вая под­мыш­кой пакет и теле­фон­ную труб­ку, Люся схва­ти­ла ее за край футболки:

- Я не пус­каю тебя!

- Да никто меня не удер­жит, ты пони­ма­ешь? – девоч­ка, очень блед­ная, почти белая, наро­чи­то арти­ку­ли­ро­ва­ла и страш­но дер­га­лась ее впа­лая щека – тик, нерв­ный тик, — я реши­ла ухо­дить, и я уйду. У меня не роди­лось детей, а если б и роди­лись – им бы луч­ше уме­реть. А если не пове­зет уме­реть, то пусть – как хотят. И без меня, без меня.

- Я не пус­каю тебя, — повто­ря­ла Люся, — дура. Что ты бол­та­ешь, детей у нее не роди­лось. У тебя ребе­нок, и он родил­ся, и это сча­стье, дура.

- Сама дура, — девоч­ка выста­ви­ла впе­ред левую руку, скрю­чив паль­цы. — Если ты сей­час не отой­дешь, я тебе глаз вырву, я тебе гор­ло пере­ку­шу, я тебе всю кровь выпью, мерз­кая тварь, не подходи!..

Люся уже не зна­ла, кто на каком све­те и нахо­дит­ся, напри­мер – где она. Девоч­ку отпус­кать было никак невоз­мож­но, девоч­ку надо было оста­но­вить, и Люся не отпу­сти­ла ее фут­бол­ки, а напро­тив – попы­та­лась укре­пить­ся хват­кой, пол­то­ра раза про­вер­нув ткань вокруг.

- Стой, дура, — вполне доб­ро­же­ла­тель­но гово­ри­ла она.

Девоч­ка изо­гну­лась и вце­пи­лась зуба­ми в ее руку. Люся вскри­ча­ла от боли, но девоч­ка не раз­жи­ма­ла зубов, сни­зу вверх погля­ды­вая на Люсю совер­шен­но безум­ны­ми и белы­ми гла­за­ми, она пуще сжи­ма­ла челю­сти, при­бли­жая верх­нюю к ниж­ней, на пути встре­ча­лись мел­кие кости, густо напи­хан­ные в кисть, и вот эти кости девоч­ке немно­го меша­ли пре­вра­тить уже все в фарш. Люся раз­мах­ну­лась и наме­ти­лась было левой сво­ей рукой уда­рить девоч­ке в ухо, но не суме­ла, глу­пая жалост­ли­вая Люся.

Девоч­ка раз­жа­ла губы, рас­сме­я­лась, не ути­рая кро­ва­вых сле­дов в угол­ках рта, и без малей­шей инер­ции выско­чи­ла за дверь, Люся побе­жа­ла сле­дом, под­вы­вая на ходу.

Никто не встре­тил­ся им ни в отно­си­тель­но чистом кори­до­ре родиль­но­го дома, гото­вя­ще­го­ся к помыв­ке, ни в обшир­ном вести­бю­ле пер­во­го эта­жа, где девоч­ка поскольз­ну­лась на вытер­том мра­мо­ре и грох­ну­лась вниз, раз­би­вая ладо­ни и лицо. Фут­бол­ка с хули­ган­ской над­пи­сью задра­лась, ого­лив бед­ра, густо изма­зан­ные тем­ной кро­вью с внут­рен­ней сто­ро­ны. Люся не успе­ла затор­мо­зить, спо­ткну­лась о девоч­ки­ны ноги, упа­ла и пере­ле­те­ла чуть даль­ше, под­дав голо­вой катал­ку, пону­ро и без дела сто­я­щую в этом родиль­ном пустом почти доме, ожи­да­ю­щем помывки.

Катал­ка в удив­ле­нии отъ­е­ха­ла. Рыжая кле­ен­ка, обо­дран­ная с обе­их сто­рон, щери­лась блед­ной изнанкой.

Люся не теря­ла созна­ния, ниче­го тако­го. Про­сто так вдруг хоро­шо ей сде­ла­лось, на холод­ном и глад­ком полу, яко­бы мра­мор­ном, какой это мра­мор, конеч­но – мра­мор­ная крош­ка, а лежать все рав­но очень-очень при­ят­но. И Люся нена­дол­го, совсем нена­дол­го закры­ла гла­за, и ока­за­лась в теп­лой водич­ке, она плес­ка­лась на мел­ко­во­дье, и малень­кие рыб­ки сно­ва­ли меж­ду ее паль­цев, и ракуш­ки пута­лись в ее воло­сах, и кув­шин­ки прорастали.

- Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, — кто-то непри­ят­ный извне потро­гал ее ногой, — а мож­но поин­те­ре­со­вать­ся, Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, что это вы тут лежи­те. Как это назы­ва­ет­ся вообще?

Люся быст­ро под­ня­лась, сна­ча­ла на коле­ни. В голо­ве гуде­ло, кра­ше­ные сте­ны при­ем­но­го покоя непри­ят­но закру­жи­лись перед. Свет­ла­на Аро­нов­на, дев­ствен­ный дирек­тор, сто­я­ла под­бо­че­нясь, на ее носу лов­ко сиде­ли запас­ные очки.

- Как это назы­ва­ет­ся, Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, — гром­че повто­ри­ла дирек­тор, подо­зре­вая у Люси вне­зап­но насту­пив­шую глухоту.

- Девоч­ка ушла, — ска­за­ла Люся.

- Я вас в послед­ний раз спра­ши­ваю, — уже кри­ча­ла в голос Свет­ла­на Аро­нов­на, с мали­но­вым от зло­бы лицом, — я вас в послед­ний раз спра­ши­ваю, что­бы вы рас­ска­за­ли немед­лен­но, что здесь произошло!

- Я вино­ва­та, — ска­за­ла Люся.

- Не надо тут вино­ва­тить­ся! А вот рас­хле­бы­вать при­дет­ся, при­дет­ся, Люд­ми­ла Сергеевна!

- Рас­хле­баю, — ска­за­ла Люся.

И хоро­шо было бы закон­чить, что далее она ниче­го не пом­ни­ла, ниче­го не виде­ла, закру­ти­лась в сво­ем пла­ще-коло­коль­чи­ке и при­шла в себя толь­ко через почти пол­го­да, на поро­ге цен­тра усы­нов­ле­ния опе­ки и попе­чи­тель­ства с воро­хом бумаг, рядом под­ни­мал ворот­ник курт­ки муж — пошел дождь и кап­ли непри­ят­но ска­ты­ва­лись ему с непо­кры­той голо­вы на шею.

Пошел дождь, чуть не пер­вый в году, очень силь­ный, и при­до­рож­ные канав­ки быст­ро напол­ня­лись тем­ной водой, она не задер­жи­ва­лась в них дол­го, а бур­но выте­ка­ла, выхо­ди­ла из бере­гов, ржа­вая от при­ме­сей глины.

И у них был новый ребенок.

Под­пи­сы­вая доку­мен­ты, Люся не обра­ти­ла вни­ма­ния на ред­кое имя девоч­ки, про­ку­сив­шей ее руку, а Люсин муж обра­тил, он был приметлив.

Худож­ник Габ­ри­ел­ла Барух