Узор Пенроуза. Глава 18

Эсто­ния, озе­ро Пюхаярве.

- Если вас поце­ло­ва­ли неожи­дан­но вза­сос, зна­чит, в этот день когда-то вос­кре­сал Иисус Хри­стос, — ска­зал Уша­ков и выклю­чил двигатель.

- Пас­ха через неде­лю, — воз­ра­зи­ла я. – Веч­но ты забе­га­ешь вперед.

- А вот и нет, а вот и нет, — обра­до­вал­ся Уша­ков, ули­чив­ши меня в неве­же­стве, — мест­ная Пас­ха имен­но сего­дня. Точ­нее – зав­тра. А сего­дня все ува­жа­ю­щие себя като­ли­ки кол­ба­ют пон­чи­ки и жарят кро­вя­ные колбасы.

Он улы­бал­ся, мно­го шутил, но был напря­жен и готов к бою, как какое-нибудь про­ти­во­тан­ко­вое ору­дие, в ство­ле кото­ро­го уже раз­ме­щен сна­ряд, и копо­шат­ся рядом несве­жие сол­да­ти­ки в мятом каму­фля­же, и пере­да­ют уже по рации «вызы­ваю огонь на себя». Мы встре­ча­лись впер­вые после рож­де­ния моей доче­ри. Ей сего­дня испол­ни­лось восемь меся­цев, и нянь­ка Анже­ли­ка кор­ми­ла ее в дан­ную, веро­ят­но, мину­ту молоч­ной кашей от кон­цер­на Нес­тле. Нянь­ке Анже­ли­ке было око­ло шести­де­ся­ти, но она рез­ко отверг­ла вари­ант обра­ще­ния к ней по име­ни-отче­ству: «Чай, не старуха!».

- Эстон­цы – не като­ли­ки, — ска­за­ла я, — они люте­ране. Это литов­цы – като­ли­ки. А эстон­цы – не литовцы.

- Ах, вот как, — Уша­ков поло­жил свою руку поверх моей, мы не виде­лись пол­то­ра года, даже чуть боль­ше. Мной ожи­да­лось, что от его при­кос­но­ве­ния я немед­лен­но умру. Не умер­ла. Раз­вол­но­ва­лась, конеч­но, и паль­цы под паль­ца­ми Уша­ко­ва вздра­ги­ва­ли пооче­ред­но, начи­ная с мизин­ца, свое­об­раз­ное арпе­джио. Стек­ла опу­ще­ны, хоро­ший ветер доно­сит запах мок­рой зем­ли — недав­но закон­чил­ся дождь. Воло­сы Уша­ко­ва под­стри­же­ны коро­че, чем это было рань­ше, теперь их куколь­ная упру­гость еще боль­ше бро­са­ет­ся в гла­за. Новая курт­ка из свет­лой кожи, брю­ки в узкую полос­ку, сви­тер тоже в полос­ку. Ботин­ки «ессо», тор­чат круг­лые носы, оформ­лен­ные какой-то рези­ной. Часы ста­рые, это еще отца Уша­ко­ва часы, ему их вру­чил лич­но министр авиа­ции за вер­ную служ­бу и без­ава­рий­ный налет часов.

Разу­ме­ет­ся, пер­во­на­чаль­но раз­лу­ка вовсе не пред­по­ла­га­лась настоль­ко дли­тель­ной. Навер­ное, если бы кто-то в нача­ле пути ска­зал мне, что я не уви­жу его боль­ше года , я бы серьез­но заду­ма­лась, сто­ит ли начи­нать этот путь. Но день шел за днем, и при­но­сил непри­ят­но­сти раз­но­го рода: высо­кое дав­ле­ние, про­па­жа важ­ных рабо­чих доку­мен­тов, белок в моче, слу­жеб­ное рас­сле­до­ва­ние, судо­ро­ги, сроч­ная гос­пи­та­ли­за­ция – на постель­ном режи­ме я про­ве­ла чуть более трех меся­цев. Доч­ка роди­лась здо­ро­вой, но на шестой день ее выпи­са­ли домой одну – я оста­ва­лась в боль­ни­це еще шесть недель, неудач­ное сте­че­ние обсто­я­тельств, была про­из­ве­де­на руч­ная чист­ка, вра­чи­ца мор­щась, отправ­ля­ла в таз кро­вя­ные сгуст­ки, после все­го огля­де­ла затя­ну­тые в рези­ну руки и недо­воль­но хмык­ну­ла: «екр­ный бабай, пер­чат­ка порва­лась»; на сле­ду­ю­щее утро я просну­лась, под­ня­лась на ноги и в бук­валь­ном смыс­ле упа­ла на пол. Зака­ти­лась под кро­вать. Тем­пе­ра­ту­ра под­ня­лась до соро­ка с поло­ви­ной гра­ду­сов, и я все вре­мя дума­ла, что вот для голу­бя нор­маль­ная тем­пе­ра­ту­ра – сорок два, и как жаль, что я не голубь. А кто меня выгреб из-под кро­ва­ти, не пом­ню. Вполне веро­ят­но, что никто и не выгре­бал, но в кон­це дня я как-то ока­за­лась в опе­ра­ци­он­ной с диа­гно­зом «пери­то­нит», а сра­зу после — в реани­ма­ции, с кус­ка­ми дре­на­жа в несколь­ких отнюдь не физио­ло­ги­че­ских отверстиях.

Борь­ке ска­за­ли, что­бы гото­вил­ся. Еще ему ска­за­ли: рас­ти­те ребен­ка. Это все ему ска­за­ла док­тор-реани­ма­то­лог из глав­ных, хоро­шая жен­щи­на со сви­ре­пым лицом, она всю­ду запи­са­ла Борь­кин теле­фон, и в свою запис­ную книж­ку, и на отдель­ной бума­ге, рас­пла­стан­ной под орг­стек­лом на сест­рин­ском «посту». Но я не умер­ла, а даже при­шла в созна­ние, было не боль­но, но холод­но и хоте­лось пить. Пить дали не сра­зу, но дали, а потом пооче­ред­но под­хо­ди­ли и жест­ко про­ми­на­ли живот с труб­ка­ми, про­во­ци­ро­ва­ли сокра­ще­ния кишеч­ни­ка, но кишеч­ник не отзы­вал­ся. Реани­ма­то­лог из глав­ных хму­ри­ла лоб, соби­ра­ла мно­го парал­лель­ных скла­док от бро­вей и до края голу­бо­го чеп­ца. Один раз она при­шла не одна, а с пират­ско­го вида ста­рич­ком: он был худ, корич­нев лицом, хро­мал на обе ноги, седые воло­сы тор­ча­ли из-под шапоч­ки, и буй­но выби­ва­лись из ушей и нозд­рей. Один глаз посе­ти­те­ля был скрыт за весе­лень­кой повяз­кой в раз­но­цвет­ные горо­хи. Он поты­кал меня паль­ца­ми в живот, оття­нул веки. Отме­нил всю тера­пию, пове­лев с зав­траш­не­го утра при­ни­мать три­жды в день по чай­ной лод­ке конья­ку и чай­ной лож­ке чер­ной икры. Назна­че­ния про­фес­со­ра ока­за­лись удач­ны­ми. Тем не менее, когда я позна­ко­ми­лась с доче­рью, ей уже было два с поло­ви­ной меся­ца, и она хоро­шо дер­жа­ла лысую малень­кую голову.

- Они вооб­ще не очень набож­ны, эстон­цы, — я глот­ну­ла воз­ду­ха и подроб­но пере­ска­за­ла про­чи­тан­ную, не пом­ню где, замет­ку, — соглас­но резуль­та­там опро­са Eurobarometer в 2010 году, шест­на­дцать про­цен­тов жите­лей стра­ны сооб­щи­ли, что верят в суще­ство­ва­ние Бога, а два­дцать шесть — что не верят.

- Ну что, — Уша­ков посмот­рел на меня, — пойдем?

- Сей­час.

Почти отвер­ну­лась от него, смот­ре­ла через окно, напо­ло­ви­ну затя­ну­тое стек­лом, напо­ло­ви­ну облач­ным теп­лым небом. Вдруг рез­ко забо­ле­ла голо­ва, мгно­вен­но напол­ни­лась вяз­кой болью, буд­то мне отво­ри­ли заты­лок и зали­ли довер­ху, жид­кая пуль­си­ру­ю­щая суб­стан­ция заня­ла все пусто­ты и буль­ка­ла уже и в носу, и в ухе, и в гор­ле. Как через мно­гие мет­ры я услышала:

- Слу­шай, а как бы мы не зря при­е­ха­ли. Вот идет хозяй­ка, как её там. Анна-Мария? И пря­мо вся какая-то тра­ур­ная. И даже вуаль у нее! Обал­деть. Черная.

Инте­рес­но, поду­ма­ла я, а если потря­сти голо­вой, то ста­нет луч­ше? Потряс­ла. Разу­ме­ет­ся, луч­ше не ста­ло, но и хуже тоже, и я отве­ти­ла, ста­ра­ясь гово­рить ровно:

- Мари-Лийз.

- Что-что?

- Хозяй­ку зовут Мари-Лийз.

Я откры­ла дверь и вышла. Немно­го увяз­ла ногой в сырой зем­ле, сде­ла­ла шаг, сжа­ла в ладо­ни новый листок живой изго­ро­ди, ото­рва­ла, суну­ла в кар­ман паль­то – на память. Уша­ков в салоне выклю­чал радио, копо­шил­ся, при­гнув­шись к рулю, блед­ные рука­ва его новой курт­ки мель­ка­ли, вот он достал что-то из кар­ма­на на спин­ке сиде­нья, вот что-то поло­жил туда. Ведь это семей­ный авто­мо­биль, и в бар­дач­ке лежат дев­чо­но­чьи закол­ки для волос, над­ку­сан­ные шоко­лад­ные батон­чи­ки и спи­сок необ­хо­ди­мых вещей для уро­ка вер­хо­вой езды.

- При­вет­ствую вас, proua Оль­га, — Мари-Лийз подо­шла и оста­но­ви­лась. Она дей­стви­тель­но была во всем чер­ном: чер­ное пла­тье, чер­ный жакет, чер­ные чул­ки, чер­ные туфли на низ­ком каб­лу­ке со шну­ров­кой, чер­ная шляп­ка-таб­лет­ка с вуа­лью, закры­ва­ю­щей лоб. И чер­ные пер­чат­ки из рас­пол­за­ю­ще­го­ся, но пре­лест­но­го кру­же­ва. И чер­ная сум­ка на лок­те. – Дав­но вас не было вид­но. Боюсь, мы пока не принимаем.

Она скло­ни­ла голо­ву, вуаль колых­ну­лась, я вдох­ну­ла дре­вес­но-зем­ли­стый запах вети­ве­ра. Голов­ная боль исчез­ла так же мол­ние­нос­но, как и появи­лась. Я зады­ша­ла увереннее.

- Слу­чи­лось что-нибудь? – Уша­ков вылез из авто­мо­би­ля и обнял меня за плечи.

- Слу­чи­лось. Но я пред­по­чи­таю не рас­про­стра­нять­ся об этом. При­но­шу изви­не­ния за достав­лен­ные неудоб­ства, — Мари-Лийз гово­ри­ла как ком­пью­тер­ная про­грам­ма, — но до кон­ца года мы не рабо­та­ем. Я могу дать вам адрес хуто­ра Яйя, это неда­ле­ко. У нас все неда­ле­ко. Вам будут рады. Я сде­лаю звонок.

- Ну, хоро­шо, — Уша­ков посмот­рел на меня, повер­нул­ся, его дыха­ние огре­ло мою щеку, — пусть так. Пусть Яйя.

Мари-Лийз сла­бо улыб­ну­лась, обна­жи­лись мел­кие ров­ные зубы и край беле­со­го язы­ка. Хутор Яйя и его оби­та­те­ли. Жена Härra Хам­мель­брю­кер сбе­жа­ла мно­го лет назад с заез­жим акро­ба­том китай­ско­го госу­дар­ствен­но­го цир­ка, быв­ше­го мона­ха мона­сты­ря Шао-Линь. Десять сви­но­ма­ток, новые поро­ся­та, сам Härra Хам­мель­брю­кер в рабо­чем ком­би­не­зоне. Лина как-то обро­ни­ла, буд­то бы там еще живет ребе­нок Робер­та. Роберт, пас­мур­ный кра­са­вец, исто­ча­ю­щий аро­мат вети­ве­ра – то сухой и жест­кий, то све­жий, почти ани­со­вый — уж не в твою ли печаль­ную честь это чер­ное обрам­ле­ние Мари-Лийз?

- Прой­дем­те, я соеди­ню вас.

Хозяй­ка плав­ным шагом напра­ви­лась в сто­ро­ну боль­шо­го дома, тоже по пути сорвав лист с куста – на память? Впе­ре­ди пря­мые линии колод­ца-журав­ля, акку­рат­ный сруб бани, и тра­ва уже вырос­ла доста­точ­но, сза­ди оста­ва­лась синяя таб­лич­ка «Tartu-45km». В доме все, каза­лось, оста­лось по-преж­не­му – стой­ка рецеп­ции отде­ла­на дере­вом, и сте­ны отде­ла­ны дере­вом, неболь­шие квад­рат­ные окна, зана­вес­ки под­вя­за­ны, кисти шел­ко­ви­сты. Пор­тье отрас­тил воло­сы ниже плеч, встре­тил нас, встря­хи­вая пеги­ми куд­ря­ми гор­де­ли­во. Лины не было рядом, я вдруг поня­ла, что была бы рада её уви­деть — тугие косы, бле­стя­щие гла­за ред­кой фор­мы, поло­гие при­бал­тий­ские бро­ви. Мари-Лийз тот­час отве­ти­ла, буд­то бы я выска­за­лась вслух:

- Лина, Лина. Она тоже в насто­я­щее вре­мя на хуто­ре Яйя. Этой зимой она ста­ла новой proua Хаммельбрюкер.

- Поздрав­ляю, — отве­ти­ла я.

- Да мне-то что, — мах­ну­ла рукой Мари-Лийз, — пусть как хотят. Я дав­но не питаю иллю­зий по пово­ду Лины. Навер­ное, с тех пор, когда она в свои три­на­дцать лет убе­жа­ла в армию.

- В армию? – Уша­ков силь­но уди­вил­ся, — в каком смысле?

Мари-Лийз вдруг нали­лась тем­ной гроз­ной крас­кой, она не была алой, но – густо-фиолетовой.

- Вы поз­во­ли­те, — выго­во­ри­ла она, рас­сте­ги­вая верх­нюю пуго­ви­цу чер­но­го пер­ла­мут­ра, — вы поз­во­ли­те уго­стить вас чаш­кой кофе? Кофе с вис­ки, по-ирландски.

Я не успе­ла отве­тить утвер­ди­тель­но, толь­ко изго­то­ви­лась, шевель­нув губа­ми, но замер­ла так – с откры­тым ртом, пото­му что над стой­кой, на той самой стене, заши­той в дере­во, кре­пи­лась цвет­ной кан­це­ляр­ской кноп­кой фото­гра­фия девоч­ки лет семи: ярко выра­жен­ный ази­ат­ский тип лица, широ­кие ску­лы, рас­ко­сые гла­за, воло­сы увя­за­ны бан­та­ми, поте­ряв­ши­ми былую пыш­ность. В руках вме­сто како­го-нибудь плю­ше­во­го мед­ве­дя или зай­ца – мобиль­ный теле­фон, блик пожрал изоб­ра­же­ние на дисплее.

- Посмот­ри, — потро­га­ла я Уша­ко­ва, — посмот­ри, опять!

Но Уша­ков был занят – он раз­го­ва­ри­вал с пор­тье на тему: о да, я дей­стви­тель­но сме­нил авто­мо­биль, и пока­зы­вал в окно, и жести­ку­ли­ро­вал, и гово­рил, что имен­но Рос­сия когда-то ста­ла пер­вым евро­пей­ским рын­ком, на кото­ром офи­ци­аль­но пред­став­лен бренд Infiniti, изла­гал и допол­ни­тель­ную инфор­ма­цию по делу. Ну да, у него новый авто­мо­биль, доро­гая модель, чер­ная эмаль, салон цве­та яич­ной скор­лу­пы, какие-то наво­ро­ты еще, гид­ро­уси­ли­тель руля? Меня сму­ща­ет, ско­рее все­го, эта мысль, она толь­ко что про­яви­лась – пока я кое-как выжи­ва­ла в неяр­ком и бед­ном мире, напол­нен­ном анти­био­ти­ка­ми, обез­бо­ли­ва­ю­щи­ми, дет­ски­ми молоч­ны­ми сме­ся­ми и укроп­ной водич­кой, он пре­успе­вал, вот обно­вил парк авто­мо­би­лей, стиль­но под­стриг­ся. Отнюдь не осу­нул­ся. А если бы он вдруг пере­стал спать, есть, метал­ся все это вре­мя, как цып­ле­нок с отруб­лен­ной голо­вой, и не давал покою нико­му, и стук­нул кула­ком, и забил гвоздь, и выкрал вме­сте с забо­ром дев­чон­ку – это был бы совер­шен­но не Уша­ков, сред­не­го муж­ско­го роста бле­стя­щий чело­век с куколь­ны­ми воло­са­ми. Как это баналь­но-то все, гос­по­ди. Кажет­ся, я про­из­нес­ла это вслух, Уша­ков под­миг­нул мне через куд­ри пор­тье, был все-таки повыше.

Марии-Лийз, сохра­няя пуга­ю­щий фио­ле­то­вый окрас, взя­ла меня под руку, кив­ком голо­вы ука­зав вер­ное направ­ле­ние дви­же­ния. Шляп­ку она не сня­ла, пер­ча­ток тоже, и через пять минут мы сиде­ли в сто­ло­вой, запах вети­ве­ра сгу­стил­ся и достиг такой кон­си­стен­ции, о кото­рой при­ня­то гово­рить: ножом режь. Ножей рядом ника­ких не было; Мари-Лийз само­лич­но сва­ри­ла кофе, пред­ва­ри­тель­но раз­мо­лов зер­на, пода­ла подо­гре­тые слив­ки, вис­ки в хру­сталь­ном бока­лах, вис­ки в хру­сталь­ном фла­коне с при­тер­той проб­кой, мин­даль­ные оре­хи в блю­деч­ке, малень­кие пирож­ные, шоко­лад­ные кон­фе­ты, и, досад­ли­во про­бор­мо­тав что-то по-эстон­ски, выста­ви­ла торт и при­ня­лась его наре­зать. Я сиде­ла, твер­до уста­но­вив лок­ти на под­ло­кот­ни­ки удоб­но­го полу­крес­ла, и мне было хоро­шо. Удач­но, что мы не сра­зу оста­лись одни с Уша­ко­вым, я боя­лась нелов­ких пауз, обо­юд­но­го сму­ще­ния, а глав­ное – явле­ния двух шра­мов попе­рек живот спра­ва, даже спу­стя пол­то­ра года они выгля­де­ли не очень. И уж точ­но не при­бав­ля­ли мне сек­су­аль­но­сти. И не явля­лись эро­ген­ной зоной, как недав­но спро­си­ла меня глав­ный спе­ци­а­лист-экс­перт отде­ле­ния про­ти­во­дей­ствия неза­кон­ной мигра­ции с местом дис­ло­ка­ции в горо­де Чапа­евск, загля­ды­вая в гла­за снизу.

Я повер­ну­ла голо­ву. Выкра­шен­ный тем­но-зеле­ным посуд­ный шкаф, стоп­ки белых таре­лок, цилин­дри­че­ские емко­сти для сто­ло­вых при­бо­ров, колон­на соло­нок, колон­на переч­ниц и малень­ких бано­чек под гор­чи­цу. Рядом – конеч­но, я с само­го нача­ла подо­зре­ва­ла это! – фото­гра­фия Робер­та в тра­ур­ной рам­ке. Отлич­ный порт­рет, Роберт в спор­тив­ной фор­ме, яркие цве­та, вело­си­пед­ный шлем, улы­ба­ет­ся в каме­ру, повер­нув­шись через пра­вое плечо.

Мари-Лийз вер­ну­лась, звяк­ну­ли блюд­ца, она при­дви­ну­ла к себе вис­ки и одним глот­ком выпи­ла. При­кры­ла на миг гла­за тон­ки­ми века­ми, отсле­ди­ла мой взгляд, при­ле­пив­ший­ся к фото­гра­фии, я поста­ви­ла чаш­ку с кофе и ска­за­ла, чуть запинаясь:

- Мне очень жаль. Роберт был пре­крас­ным моло­дым чело­ве­ком. Пред­став­ляю, как вам его не хватает.

- Все не так оче­вид­но, — Мари-Лийз стя­ну­ла с рук пер­чат­ки, одну за дру­гой, голые руки при­жа­ла к щекам, — пер­вые меся­ца я, понят­но, ску­ча­ла по нему, но потом осо­зна­ла, что по-дру­го­му он посту­пить не мог. Не сумел бы!

- О, – в голо­ву вер­ну­лась боль, теперь ее сопро­вож­да­ла еще и тош­но­та. – При­ми­те мои соболезнования.

- Не сто­ит, — Мари-Лийз посмот­ре­ла на меня уко­риз­нен­но, — у меня все в поряд­ке. Это дело при­выч­ки – пре­да­тель­ство близ­ких… И я такую при­выч­ку имею.

Для каж­до­го сло­ва Мари-Лийз выби­ра­ла под­хо­дя­щий жест. Вслу­ши­ва­ясь, я вдруг поня­ла, что Роберт ниче­го не умер, а про­сто уехал. Про­сто уехал, на послед­них вели­ких вело­си­пед­ных сорев­но­ва­ни­ях Эсто­нии он занял пло­хое место, совер­шен­но не при­зо­вое, но зато его заме­тил тре­нер ита­льян­ско­го клу­ба Vacansoleil с неве­ро­ят­ным име­нем Силь­вио Вален­ти Омид­зо­ло, кото­рый разыс­ки­вал новые вело­си­пед­ные талан­ты вза­мен скан­даль­но извест­ных и дис­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных, вро­де Рикар­до Рик­ко с его веч­ным допин­гом. Но она, Мари-Лийз, была оскорб­ле­на подоб­ным пове­де­ни­ем Робер­та, и сра­зу заяви­ла, не рас­су­со­ли­вая: если он отча­ли­ва­ет в Ита­лию, то пусть забу­дет хутор! И навсе­гда! Ска­тер­тью доро­га, ска­за­ла Мари-Лийз небла­го­дар­но­му Робер­ту, и знай, что ты для меня более не суще­ству­ешь. Буду счи­тать, ска­за­ла Мари-Лийз, что тебя при­брал Гос­подь. Мне спо­кой­нее, ска­за­ла Мари-Лийз, отдать тебя Гос­по­ду, чем это­му, страш­но ска­зать, Силь­вио Вален­ти Омид­зо­ло! Поэто­му и порт­рет в рам­ке. Поэто­му и тем­ная вуаль, кру­жев­ные пер­чат­ки, пуго­ви­цы чер­но­го пер­ла­мут­ра. И да, целый год не при­ни­ма­ем гостей.

Мари-Лийз напол­ня­ет свой бокал сно­ва, выпи­ва­ет, и доста­ет из чер­ной сумоч­ки выши­тый кисет. Из кисе­та появ­ля­ет­ся изящ­ная труб­ка, соло­мен­но-жел­тая упа­ков­ка таба­ка St. Bruno Flake, и коро­бок про­стых спичек.

- Ах, оста­вим этот раз­го­вор, — хозяй­ка хуто­ра отпра­ви­ла ко мне по сто­лу пор­цию тор­та, неж­ный тре­уголь­ный кусок, — что тол­ку, я ведь хоте­ла — про дру­гое! По пово­ду Лины. Она все­гда была неурав­но­ве­шен­ной. И это их извеч­ное сопер­ни­че­ство с Робер­том! Ведь она окру­ти­ла Härra Хам­мель­брю­кер неспро­ста, един­ствен­но, что­бы ото­мстить Робер­ту и иметь вли­я­ние на его бед­но­го ребен­ка. Эта Лина! Она никак не успокоится!

Мари-Лийз выта­щи­ла из пач­ки тон­кую пла­сти­ну спрес­со­ван­но­го таба­ка, и сло­жи­ла ее вдвое. Полу­чил­ся квад­рат, этот квад­рат она лов­ко свер­ну­ла в цилиндр, а цилиндр с уси­ли­ем вло­жи­ла в округ­лую чашу труб­ки. Немно­го при­мя­ла верх, орга­ни­зуя ров­ную поверх­ность, и чирк­ну­ла спич­кой по короб­ку. Отки­ну­лась на спин­ку сту­ла. Я глот­ну­ла кофе, глот­ну­ла вис­ки, и еще кофе. Пожа­луй, мож­но попро­бо­вать так побо­роть­ся с голов­ной болью, раз дру­го­го вари­ан­та все одно – нет. Табак Мари-Лийз, на мое сча­стье, не был ароматизированным.

- И не верь­те нико­му, — ска­за­ла она, — реши­тель­но нико­му не верь­те, кто вам ска­жет, мол, флейк надо раз­ми­нать. Раз­ми­нать, ха! Еще в кофе­мол­ке помо­лоть! Это осо­бое насла­жде­ние, набить труб­ку флей­ком, сохра­нив его целост­ность, конеч­но, есть опре­де­лен­ные труд­но­сти в рас­ку­ри­ва­нии, но какое удо­воль­ствие потом… Какое наслаждение!..

Веж­ли­во выслу­ша­ла. Попы­та­лась вспом­нить, кури­ла ли труб­ку Мари-Лийз сколь­ко-то там вре­ме­ни назад, во вре­ме­на оби­та­ния здесь сол­неч­но­го Робер­та и веро­лом­ной Лины. Надо будет уточ­нить у Уша­ко­ва, как толь­ко оста­нем­ся вдво­ем, сра­зу спро­шу, пото­му что это важ­но – ну, поче­му-то мне пока­за­лось важ­ной эта несчаст­ная трубка.

- Поку­шай­те торт. Он в неко­то­ром роде име­нин­ный, да это все пустое, конеч­но. Мои име­ни­ны! Кому до них есть дело вообще?!

Смот­ре­ла выжи­да­тель­но. Я покру­ти­ла в руках вилоч­ку. Воткну­ла в торт. Отло­ми­ла кусок, уви­де­ла лом­ти­ки ана­на­сов и раз­дав­лен­ную виш­ню, такое соче­та­ние. Про­гло­тить все это не пред­став­ля­лось ника­кой воз­мож­но­сти, но хозяй­ка не сво­ди­ла с меня глаз, я под­нес­ла вил­ку ко рту, ана­нас неожи­дан­но исто­чал запах ванили.

- Невоз­мож­ная Лина! – вос­клик­ну­ла Мари-Лийз удо­вле­тво­рен­но, — в три­на­дцать лет бежа­ла в армию. К сол­да­там. Тогда стра­на толь­ко всту­пи­ла в ВТО, и рас­смат­ри­вал­ся вопрос о член­стве в НАТО, но этой Лине не инте­рес­ны какие-то раз­го­во­ры и ново­сти в газе­тах! Она что-то где-то услы­ша­ла про аме­ри­кан­скую армию, и – фьють! Пошла пеш­ком, тут неда­ле­ко. У нас все неда­ле­ко. К аме­ри­кан­ским солдатам.

Лина не дошла до аме­ри­кан­ских сол­дат. Она, в хоро­шень­кой коф­точ­ке с милы­ми рука­ва­ми-фона­ри­ка­ми, села на попут­ный авто­мо­биль, и дое­ха­ла до Тар­ту – шесть­де­сят семь кило­мет­ров. В Тар­ту – хоро­шо, в Тар­ту – уни­вер­си­тет, осно­ван­ный швед­ским коро­лем Густа­вом Вто­рым в одна тыся­ча шесть­сот трид­цать вто­ром году, в Тар­ту — мно­го сту­ден­тов, они живут в акку­рат­ных кор­пу­сах обще­жи­тий из при­род­но­го кам­ня, гуля­ют по лужай­кам евро­пей­ско­го вида и пьют горя­чее вино из кера­ми­че­ских кру­жек. Иной раз сту­ден­ты могут пить пива от мест­ных про­из­во­ди­те­лей, а уж хоро­шую тра­ву тар­тус­ские сту­ден­ты курят все­гда, Гол­лан­дия совсем рядом, туда мож­но съез­дить на кани­ку­лы, сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся перед вит­ри­ной само­го боль­шо­го в мире мага­зи­на пре­зер­ва­ти­вов «Кон­до­ме­рия» или еще где. Сре­ди тюль­па­нов, например.

Лина одно­вре­мен­но жила в трех раз­ных ком­на­тах с тре­мя раз­ны­ми сту­ден­та­ми – име­на двух из них память Мари-Лийз не сохра­ни­ла, а тре­тье­го зва­ли Олли (Оли­вер?), и он впо­след­ствии стал нова­то­ром пол­но­цен­ной сор­ти­ров­ки отхо­дов на мусор­ных свал­ках горо­да. Олли вынес раци­о­на­ли­за­тор­ское пред­ло­же­ние раз­де­лять мусор по сле­ду­ю­щим кате­го­ри­ям: а) бума­га и кар­тон, б) упа­ков­ка, в) опас­ные отхо­ды, и г) био­раз­ла­га­е­мые отхо­ды и отхо­ды рас­ти­тель­но­го про­ис­хож­де­ния. Лина, серьез­ная, при туго запле­тен­ных косах, отсту­ки­ва­ла на кла­ви­а­ту­ре, потем­нев­шей от мно­го­чис­лен­ных при­кос­но­ве­ний: «Жите­лям част­ных домов и домов с чис­лом квар­тир менее деся­ти сле­ду­ет собран­ную маку­ла­ту­ру достав­лять в обще­ствен­ные кон­тей­не­ры для сбо­ра бума­ги, на пред­при­я­тия, зани­ма­ю­щи­е­ся скуп­кой маку­ла­ту­ры, или на стан­ции по сбо­ру и при­ём­ке отхо­дов. Дома с чис­лом квар­тир более деся­ти обя­за­ны уста­но­вить и исполь­зо­вать соб­ствен­ные кон­тей­не­ры для сбо­ра маку­ла­ту­ры (за исклю­че­ни­ем домов с печ­ным отоп­ле­ни­ем, где нали­чие кон­тей­не­ров для маку­ла­ту­ры не явля­ет­ся обязательным)».

Потом Лини­ны маль­чи­ки (три чело­ве­ка) как-то узна­ли о суще­ство­ва­нии друг дру­га, сна­ча­ла вро­де бы попы­та­лись даже подрать­ся, потом сочли это неце­ле­со­об­раз­ным и еди­но­вре­мен­но выгна­ли Лину из сво­их жилищ; она про­ве­ла ночь на лужай­ке евро­пей­ско­го вида и была пре­про­вож­де­на поли­цей­ски­ми в отде­ле­ние. Отту­да ее и забра­ла Мари-Лийз, поут­ру при­е­хав на мини-трак­то­ре Mitsubishi, что­бы сде­лать и без того позор­ное отступ­ле­ние Лины из Тар­ту еще более уни­зи­тель­ным. Конеч­но, она мог­ла бы сесть за руль серо­го «доджа», но не сочла эту идею хоро­шей, а мини-трак­тор – дру­гое дело. И да, соци­аль­ная служ­ба потом про­сто пусти­ла кор­ни в скром­ном доме Мари-Лийз! Они все здесь осмот­ре­ли, чуть не обыс­ка­ли с соба­ка­ми, натас­кан­ны­ми отлав­ли­вать нар­ко­ма­нов, они пере­тряс­ли папи­ны воин­ские награ­ды – желез­ные кре­сты, под­верг­нув­ши­е­ся дена­ци­фи­ка­ции в после­во­ен­ное вре­мя, как и дру­гие зна­ки отли­чия, содер­жав­шие сим­во­ли­ку Тре­тье­го рей­ха. Нет, сами орде­на не запре­ти­ли, папа носил, но сва­сти­ку с них убра­ли. Это и назы­ва­лось – дена­ци­фи­ка­ция, милая.

А Лина что? В гим­на­зию она не вер­ну­лась. Пол­то­ра года кру­ти­ла сви­ньям хво­сты на хуто­ре Яйя, потом появил­ся Роберт, о, Роберт… Это реши­тель­но, реши­тель­но отдель­ный слу­чай. Итак, появил­ся Роберт, и Лина выка­за­ла жела­ние рабо­тать здесь, дома. Вооб­ра­зи­те себе, какая из нее полу­чи­лась работ­ни­ца, ни убрать, ни пости­рать, ни при­го­то­вить. Толь­ко и поль­зы, что аутен­тич­но выгля­дит. Да, гостям нра­ви­лось – типич­ная эстон­ка, белые воло­сы, неза­мет­ные бро­ви, дере­вян­ные баш­ма­ки и чепец.

Гос­подь с вами, как это – кто. Дочь, как ни стран­но. Мы же не выби­ра­ем детей, пра­виль­но? И даже если ино­гда пыта­ем­ся это сде­лать, то ниче­го не полу­ча­ет­ся, они уле­та­ют с вело­си­пе­да­ми под­мыш­кой в Ита­лию и нико­гда, нико­гда не звонят.

Длив­шу­ю­ся после хозяй­ки­но­го рас­ска­за тиши­ну пре­рва­ли гром­кие голо­са – раз­го­ва­ри­ва­ли на ули­це, по-эстон­ски. Ассор­ти шагов, тяже­лый муж­ской, дроб­ный жен­ский, и вот уже в ком­на­ту вхо­дит Лина, изме­нив­ша­я­ся до неузна­ва­е­мо­сти бере­мен­ная Лина, с оран­же­вым от пиг­мен­та­ции лицом и страш­ным каким-то раз­зяв­лен­ным ртом. Лина пла­чет. Сле­дом — мой Уша­ков, сле­дом ‑пор­тье. Пор­тье тащит за собой ярко-крас­ный кейс на коле­си­ках. Уша­ков под­хо­дит и гла­дит меня по голо­ве. Я щекой при­жи­маю его руку к пле­чу, хоро­шо, хорошо.

Лина гово­рит по-эстон­ски. Мари-Лийз выби­ва­ет труб­ку в про­стор­ную пепель­ни­цу и отве­ча­ет ей по-эстон­ски. Пово­ра­чи­ва­ет­ся к нам и сообщает:

- Я открою вам угло­вую комнату.

Ее лицо засты­ло в стран­ной гри­ма­се, полу-улыб­ка, полуплач, но без­звуч­ный. Под­ни­ма­ет­ся, про­хо­дит мимо Лины, ути­ра­ю­щей сле­зы сто­ло­вой сал­фет­кой, рез­ко эту самую сал­фет­ку выхва­ты­ва­ет, с какой-то мучи­тель­ной нена­ви­стью кида­ет на пол. Высо­ко под­няв под­бо­ро­док, сме­ет­ся тон­ко, это истерика:

- Нет, вы поду­май­те! Вер­ну­лась ста­рая proua Хаммельбрюкер!

Пор­тье с шумом роня­ет крас­ный кейс.