Роман Хахалин: Как Наташка вместо меня чуть Дмитрия не похоронила

Неве­ро­ят­ная исто­рия о том, как я пере­пу­та­ла Рома­на с посто­рон­ним покой­ни­ком. В луч­ших тра­ди­ци­ях чер­но­го и про­фес­си­о­наль­но цинич­но­го юмо­ра. Я дол­го зре­ла, что­бы рас­ска­зать, хоть с само­го нача­ла люди в теме гово­рил мне: да ты что, какая пре­лесть, ты пред­став­ля­ешь, как бы Ром­ка сме­ял­ся? А я пред­став­ляю. Он бы хохо­тал, валял­ся от сме­ха, сни­мал бы очки и ути­рал про­зрач­ные свои гла­за; он бы пере­ска­зы­вал всем жела­ю­щим: «Уже слы­ша­ли, как Наташ­ка вме­сто меня чуть кого-то дру­го­го не похо­ро­ни­ла?» Он бы рас­ска­зал по «скай­пу» сво­е­му дру­гу в Изра­и­ле, он бы рас­ска­зал по теле­фо­ну Кате Спи­ва­ков­ской, он бы рас­ска­зал очно сво­е­му това­ри­щу, без­дом­но­му тата­ри­ну с шесто­го при­ча­ла, кото­рый, несмот­ря на без­дом­ность все поло­жен­ные разы вста­ет к молит­ве, лицом на Мек­ку. Рас­ска­зал бы маме, рас­ска­зал бы папе, и вам – обя­за­тель­но бы рас­ска­зал, если бы вы подо­шли к нему, сидя­ще­му на лав­ке, где-нибудь на Ленин­град­ской, око­ло фон­та­на, с книж­кой; послед­нее вре­мя он читал «мифо­ло­ги­че­ский сло­варь», очень громоздкий.

Вы же пони­ма­е­те, я гото­ви­лась. В пол­ночь я закры­лась в спальне, что­бы не пре­вра­тить­ся в тык­ву; утром мне пред­сто­я­ло узнать Рома­на мерт­вым. Позна­ко­мить­ся с ним таким, каким он нико­гда еще не был. Мерт­во­го чело­ве­ка нель­зя раз­бу­дить, а вот мерт­вец­ки пья­но­го — мож­но, мерт­вец­ки пья­ные люди теп­лые, в душе доб­рые и спо­соб­ны изда­вать обод­ри­тель­ные зву­ки. Мерт­вые люди не гово­рят, про­сы­па­ясь и шаря рукой вокруг: «я без очков не вижу очков», мерт­вые люди не шутят: «если мы поссо­рим­ся, ты все­гда смо­жешь петь «это был корот­кий Роман люб­ви моей», мерт­вые люди не курят, выды­хая дым пижон­ски­ми коль­ца­ми, или про­сто выдыхая.

Да что я вам говорю.

Поэто­му ко встре­че надо было осно­ва­тель­но под­го­то­вить­ся. И я гото­ви­лась: поло­жи­ла рядом ноут­бук, пер­вой мне попал­ся в поис­ке мате­ри­ал Рома­на «Судья ни в чем не вино­ва­та», я смот­ре­ла, что­бы не забы­вать люби­мых инто­на­ций. Я хоте­ла открыть его пись­ма, но поня­ла, что луч­ше пока это­го не делать, вре­мя для лич­но­го обще­ния еще не при­шло. Поло­жи­ла рядом книж­ку Улиц­кой «Весе­лые похо­ро­ны», пусть там не совсем о том. Сто раз повто­ря­ла наизусть обе­щан­но­го Рома­ну Брод­ско­го: «Зав­тра вет­ре­но и вол­ны с пере­хле­стом». Одну из строф обе­ща­ла про­честь на похо­ро­нах. Сбить­ся было бы недо­пу­сти­мо. И еще вот это, Гуми­ле­ва: «Милый маль­чик, ты так весел, так свет­ла твоя улыб­ка, не про­си об этом сча­стье, откры­ва­ю­щим миры. Ты не зна­ешь, ты не зна­ешь, что такое эта скрип­ка, что такое тем­ный ужас начи­на­те­ля игры». Роман послед­ние дни часто повто­рял имен­но его. Все это необ­хо­ди­мо было напи­хать в голо­ву, что­бы хоть немно­го потес­нить «умер умер умер». Нали­ва­ла себе в круж­ку крас­но­го вина и пыта­лась гло­тать, но вино на вкус было как хина, и я некра­си­во спле­вы­ва­ла обрат­но. Что каса­ет­ся серд­ца, если сна­ча­ла было уди­ви­тель­но, что оно пре­крас­но рабо­та­ет, и лег­кие тоже, то за два дня уже ста­ло привычно.

Утром при­е­ха­ла хоро­шая подру­га, зачех­ли­ла меня в пла­тье, ото­рва­ла лиш­нюю пуго­ви­цу на пиджа­ке, с при­стра­сти­ем огля­де­ла как соб­ствен­но­го ребен­ка, отправ­ля­е­мо­го в пио­нер­ский лагерь, и попро­си­ла не позо­рить семьи. Хоро­шая подру­га под­ня­ла цве­ты, тем­но-крас­ный букет, кото­рый с каким-то тяже­лым сту­ком выпал из моих рук – ну, взял и выпал. И мы поеха­ли. У мор­га было мно­го­люд­но. Парад­ное крыль­цо под­пи­рал ката­фалк вип-уров­ня, я знаю, мы такой и выбра­ли для Ромы, виде­ла в ката­ло­ге. Вокруг ката­фал­ка сно­ва­ли рабо­чие, дела­ли что-то похо­рон­ное, не разо­бра­ла. Настро­е­ние у всех было бод­рое. Слы­ша­ла, как один парень в риту­аль­ном обла­че­нии ска­зал дру­го­му: «Вче­ра Свет­ка такие помои вме­сто бор­ща сва­ри­ла, даже уни­таз с тру­дом смывал».

Мы с хоро­шей подру­гой так тес­но при­жа­лись друг к дру­гу пле­ча­ми и бед­ра­ми, что в дру­гом месте это мог­ло бы выгля­деть слег­ка вызы­ва­ю­ще. Я дума­ла с боль­шим, как ни стран­но, облег­че­ни­ем, что ско­ро я позна­ком­люсь с мерт­вым Рома­ном и за пол­то­ра часа езды на клад­би­ще узнаю его хоть сколь­ко-нибудь. Хоро­шая подру­га дума­ла, что вот бы хоро­шо всем нам очу­тить­ся совер­шен­но в дру­гом месте, даже в проб­ке на Мос­ков­ском. Она пре­бы­ва­ла в ужа­се. Она боя­лась, вдруг я возь­му и помру, вот вам и хлопоты.

К нам подо­шла рас­по­ря­ди­тель­ни­ца похо­рон, милая жен­щи­на в, разу­ме­ет­ся, чер­ном. Есть такая услу­га, две тыся­чи руб­лей, и похо­ро­на­ми рас­по­ря­жа­ет­ся милая жен­щи­на. Рас­по­ря­ди­тель­ни­ца теп­ло ска­за­ла мне, что в риту­аль­ный авто­бус мне бы луч­ше не садить­ся, там поедет сын покой­но­го. Она дер­жа­лась без­уко­риз­нен­но веж­ли­во. Несо­мнен­но, две тыся­чи руб­лей в дан­ном кон­крет­ном слу­чае милая жен­щи­на отработала.

Рас­по­ря­ди­тель­ни­ца ушла, а мы с хоро­шей подру­гой оста­лись. Я была гото­ва к зна­ком­ству с мерт­вым Ромой, а к тако­му – гото­ва не была. Поэто­му я осно­ва­тель­но зату­пи­ла, вце­пив­шись с одной сто­ро­ны в горя­чую подру­ги­ну руку, а со вто­рой – в тем­но-крас­ный букет.

Были, разу­ме­ет­ся, вари­ан­ты. Не хочу сей­час, все непри­ят­ные. Подру­га повто­ря­ла, чет­ко арти­ку­ли­руя, слов­но учи­ла рус­ско­му язы­ку сво­е­го при­я­те­ля-гастар­бай­те­ра: поедем отсю­да, зачем скан­дал, Роме бы не понра­ви­лось, думай о нем, поедем отсюда.

Я все пре­крас­но слы­ша­ла, но не мог­ла пере­прыг­нуть с одной мыс­ли на дру­гую. И тут про­изо­шло. В ката­фалк вип-уров­ня загру­зи­ли наряд­ный поли­ро­ван­ный гроб. Двер­цы захлоп­ну­лись и авто­мо­биль отъ­е­хал от парад­но­го мор­гов­ско­го крыль­ца, встав чуть поодаль, на забе­то­ни­ро­ван­ной пло­щад­ке, где риту­аль­ные слу­жа­щие при­ня­ли суе­тить­ся, что­бы гроб сно­ва выста­вить нару­жу, для пер­вой цере­мо­нии про­ща­ния. Туда же потя­ну­лись люди, немно­го, я не удив­ля­лась, что нико­го не узна­ла. Во-пер­вых, я пло­хо вижу.

«Пошли, — ска­за­ла я подру­ге, — это же он».

Подру­га покреп­че меня пере­хва­ти­ла, сомкнув паль­цы на лок­те. Мы пошли, взъеро­ши­вая пыль нехо­ро­шей ули­цы Лун­ной, воло­ча тем­но-крас­ный букет по гра­ви­е­вой дорож­ке. Какие-то люди обще­го типа при­хо­ра­ши­ва­ли покой­но­го, копо­ши­лись с покры­ва­лом. Я слы­ша­ла, как моло­дая жен­щи­на со сто­ном ска­за­ла: «И не пожил ведь совсем! Что же так рано!», и абсо­лют­но с ней согласилась.

Мы с хоро­шей подру­гой подо­шли для нача­ла не слиш­ком близ­ко, пото­му что нужен же чело­ве­ку про­стор, что­бы набрать воз­ду­ха и пой­ти зна­ко­мить­ся со сво­им мерт­вым воз­люб­лен­ным. Я смот­ре­ла на гроб, смот­ре­ла на жух­лую тра­ву левее гро­бо­вых под­ста­вок, смот­ре­ла черт-те зна­ет куда, и голо­ва вновь ста­ла пустой, без стро­чек сти­хов, а про­сто «умер умер умер». В этот самый момент, когда я пыта­лась набить себя кис­ло­ро­дом до гор­ла и сде­лать шаги, хоро­шая подру­га, чуть при­встав на цыпоч­ки, ска­за­ла стран­ную из вещей: «А ты уве­ре­на, что это Рома?»

Вот что ска­за­ла моя хоро­шая подру­га, а у меня даже не было доб­рых све­жих сил, что­бы трес­нуть ей по зад­ни­це за такой огол­те­лый цинизм.

«А кто же это по-тво­е­му», — ска­за­ла я самым тра­ги­че­ским голо­сом в мире. У меня такой и сей­час есть, при­хо­ди­те, поговорим.

«Сей­час спро­шу», — ска­за­ла хоро­шая подру­га, раду­ясь воз­мож­но­сти отвлечься.

«Это Роман?» — свет­ски спро­си­ла она самую негруст­ную участ­ни­цу цере­мо­нии. «Дмит­рий», — с пола­га­ю­щей­ся слу­чаю печа­лью отве­ти­ла та. Подру­га поблагодарила.

Через мину­ту, а то и мень­ше, мы надеж­но спря­та­лись в машине хоро­шей подру­ги. А еще через десять минут – сто­я­ли в теп­лой тол­пе око­ло подъ­ез­да роми­ной мамы. И тут было все уже пра­виль­но: в ката­фал­ке (вип-вер­сия) при­вез­ли имен­но Ром­ку, и дру­же­ские руки дер­жа­ли меня попе­рек живо­та, и сти­хо­тво­ре­ние я не забы­ла, и вто­рое тоже. И позна­ко­ми­лась с ним мерт­вым, очень холод­ным, веки в тональ­ном кре­ме, розо­вая рубаш­ка, что он наде­вал на одно из пер­вых сви­да­ний, ах, Гос­по­ди, упо­кой душу раба тво­е­го некре­ще­но­го Рома­на. И спа­си­бо, что мне есть, что вспом­нить, есть, о чем плакать.

Это вооб­ще я все к чему: нет ниче­го случайного.

фото: Гор Мелконян