Роман Хахалин. Мой Ромка

Мне с само­го нача­ла гово­ри­ли: напи­ши про Ром­ку, напи­ши. Еще когда мы сто­я­ли у мор­га, сиде­ли у мор­га на этом их несчаст­ном бор­дю­ре, что-то пыта­лись сло­жить в голо­ве, а в голо­ве был про­сто шум, и воз­дух при­хо­ди­лось затал­ки­вать в рот рукой, пото­му что он не лез, уже тогда ста­ли зво­нить репор­те­ры мест­ных изда­ний (при­вет, кол­ле­ги) и бод­ро спра­ши­вать у меня ком­мен­та­рий. Ната­лья, не про­ком­мен­ти­ру­е­те ли смерть Рома­на. Хоро­шо, что я не совсем пони­ма­ла, чего они хотят. Но потом, когда холод­но­го после спец. хра­не­ния маль­чи­ка, загри­ми­ро­ван­но­го опыт­ной рукой баль­за­ми­ров­щи­ка, когда его зары­ли в зем­лю, и был крест, и была таб­лич­ка, где мас­ля­ной крас­кой напи­са­ли фами­лию-даты, потом все ста­ли повто­рять: напи­ши. Кто, если не ты.

Это очень лич­ный текст, и он не может быть дру­гим. Он про­сто про Ром­ку. Про его послед­ние два с поло­ви­ной года, что про­шли со мной. Про то, как мы с ним позна­ко­ми­лись – он был глав­ным редак­то­ром «Самар­ской газе­ты», а я при­шла дого­ва­ри­вать­ся о вне­штат­ной рабо­те. Он сидел в сво­ем каби­не­те и курил. «Так, ста­ло быть, вы не очень ори­ен­ти­ру­е­тесь в жур­на­лист­ской тусов­ке?» — спро­сил, кра­си­во выды­хая дым.

За неде­лю до его смер­ти мы валя­лись на моей кро­ва­ти. Толь­ко что мною был най­ден и уни­что­жен мерз­кий фан­фу­рик с черт-те каким пой­лом. Я при­жа­ла свою пра­вую ногу к его левой ноге и мол­ча­ла. Жда­ла, когда он заснет – тяже­лым сном пья­но­го чело­ве­ка. Мне это не меша­ло. Когда был Рома, это все­гда было сча­стье. Буд­то вклю­ча­ли свет, когда уже не ожи­да­ешь и все све­чи выго­ре­ли. Он при­хо­дил, зво­нил в домо­фон. Он спал. Я обни­ма­ла его, при­жи­ма­лась тес­но, лови­ла теп­ло, дыха­ние, откли­ка­лась на сто­ны. Это было сча­стье, и я не соглас­на ни на какие дру­гие определения.

«Что ли Нат­ка?» — гово­рил он в полу­сне, наша­ри­вая какую-то мою часть. «Что ли Ром­ка?» — гово­ри­ла я. И он спал дальше.

Сколь­ко раз я его теря­ла. Сколь­ко раз я его иска­ла. Каж­дый раз он нахо­дил­ся где-нибудь, и я ему гово­ри­ла: «Ну вот, а я дума­ла, что ты умер». А он все­гда отве­чал: «Не умер для тебя». И толь­ко в послед­ний раз он мне не ответил.

Мы сиде­ли на кухне – он на сво­ем сту­ле, я на сво­ем, мы раз­го­ва­ри­ва­ли о чем-то рабо­чем, и вдруг он вста­вал и цело­вал мне макуш­ку: «Про­сто ты такая умная, Нат­ка». Ром­ке ужас­но нра­ви­лось, что он выше меня ростом, и он часто сооб­щал мне какие-то милые подроб­но­сти о моей голо­ве, отту­да, с высо­ты: «кажет­ся, ты лысе­ешь», например.

Мы ссо­ри­лись. О, как рос­кош­но мы ссо­ри­лись, при­вле­кая в оче­вид­цы и тре­тей­ские судьи пол­го­ро­да и сотруд­ни­ков поли­ции. Я его выстав­ля­ла из дома. Я выки­ды­ва­ла его рубаш­ки из окна. Потом рва­ла на так­си, что­бы забрать его у мамы. Уни­жен­но зво­ни­ла в домо­фон. Хлю­па­ла носом. Смот­ре­ла в пол, как про­ви­нив­ша­я­ся школь­ни­ца. Рома, про­сти, поеха­ли, пожа­луй­ста, со мной, я не могу без тебя, совсем не могу.

Рома цар­ствен­но заби­рал оче­ред­ную стоп­ку книг, и мы еха­ли, и ветер бил в окно, и так­сист ругал проб­ку на Волж­ском про­спек­те, и это было сча­стье, и я гла­ди­ла внут­рен­нюю поверх­ность его лок­тя паль­ца­ми, а он цело­вал мой висок.

Ром­ка был настоль­ко бле­стя­щим – чело­ве­ком, собе­сед­ни­ком, кол­ле­гой, — что я смот­ре­ла на него и все­гда дума­ла, отку­да же это у меня такая пре­крас­ная соб­ствен­ность. Какой он был заме­ча­тель­ный кра­са­вец! «Тебе когда-нибудь гово­ри­ли, что ты кра­си­вый?» — спра­ши­ва­ла я, и он удо­вле­тво­рен­но кивал бри­той голо­вой, а потом рас­ска­зы­вал про девуш­ку в сту­ден­че­ском строй­от­ря­де, кото­рая нари­со­ва­ла ему мини­а­тюр­ную картину.

Чита­ла у мно­гих, что послед­ний год он целе­на­прав­лен­но уби­вал себя. Это не так. Не верь­те. Верь­те мне. Это я не остав­ля­ла его ни на мину­ту, это я при­ле­пи­лась к нему как репей, это я зво­ни­ла ему сто раз под­ряд, моих смс-сок ему – да вот за один день сорок семь штук. Это я доста­ва­ла его вез­де, я нашла его в какой-то зачу­хан­ной гости­ни­це я обна­ру­жи­ла его в деревне, это я тор­ча­ла у подъ­ез­да его мамы и жда­ла, когда он вый­дет, что­бы цоп за рукав! – и забрать себе. Это я лови­ла ред­кие его трез­вые мгно­ве­ния, это я ино­гда сто­и­че­ски тер­пе­ла пья­ные часы и дни, ино­гда начи­на­ла борь­бу, в кровь раз­ди­рая руки и серд­це, свои и его.

«Спа­си меня, спа­си меня, ты смо­жешь?», — гово­рил он, зады­ха­ясь. Я спа­су тебя, гово­ри­ла я, да ты что, я смо­гу! Да у меня все полу­ча­ет­ся! Смот­ри, все, за что я ни берусь, у меня выхо­дит! Мы справимся!

Но насту­па­ло утро, и он шел за водкой.

Я не спас­ла его. Я вино­ва­та. Он выбрал для себя слиш­ком длин­ную дистан­цию – пере­плыть, что ли, Вол­гу, и он не спра­вил­ся. Он тонул. Рядом ока­за­лась толь­ко я, и, разу­ме­ет­ся, его уби­тая горем мать. Нам не хва­ти­ло навы­ков, уме­ний, нам не хва­ти­ло сил, и берег был слиш­ком дале­ко, и отту­да кри­ча­ли: выгре­бай­те сами. Ром­ка наш выскольз­нул из неж­ных объ­я­тий, и теперь он умер; все так гово­рят, и я сама виде­ла, но я не верю, не верю, люблю.