Трагически погиб большой русский учёный Адольф Андреевич Демченко

В ночь с 17 на 18 янва­ря в Сара­то­ве слу­чи­лось то, что не долж­но было слу­чить­ся ни при каких обстоятельствах.

Один из самых глу­бо­ких и обсто­я­тель­ных исто­ри­ков рус­ской лите­ра­ту­ры Адольф Андре­евич Дем­чен­ко погиб при пожа­ре, выпрыг­нув из окна соб­ствен­но­го дома. Про­фес­со­ру Дем­чен­ко испол­ни­лось в декаб­ре семь­де­сят семь, но он актив­но рабо­тал до послед­не­го дня, пре­по­да­вал, редак­ти­ро­вал и изда­вал науч­ные сбор­ни­ки, про­дол­жал соби­рать мате­ри­а­лы по лите­ра­тур­но­му кра­е­ве­де­нию для про­ек­та «Язык и речь Сара­тов­ско­го края». Дем­чен­ко – автор уни­каль­ной науч­ной био­гра­фии Нико­лая Чер­ны­шев­ско­го, всю жизнь посвя­тив­ший рус­ской фило­ло­ги­че­ской нау­ке, про­дол­жив­ший и раз­вив­ший вели­кую поку­са­ев­скую тра­ди­цию… Будучи пре­дель­но скром­ным чело­ве­ком, Адольф Андре­евич нико­гда не участ­во­вал ни в каких «науч­ных тусов­ках», пред­по­чи­тая «чёр­ный хлеб фун­да­мен­таль­ной нау­ки», как он сам гово­рил. Он был чело­ве­ком книг, зна­то­ком ста­рин­ных изда­ний, пред­став­ляв­шим лите­ра­ту­ру 19 века в дета­лях и лицах, он был, без­услов­но, одним из послед­них маги­кан, хра­ни­те­лем древ­но­стей в том смыс­ле, какой вкла­ды­вал в это опре­де­ле­ние Дом­бров­ский. И такая страш­ная подроб­ность: под окна­ми ста­ро­го дома, где жил Дем­чен­ко, и сей­час, сию мину­ту, ещё дымят­ся обуг­лен­ные кни­ги – воз­мож­но, Адольф Андре­евич пытал­ся спа­сти часть из них, выбра­сы­вал из окна на снег. А потом прыг­нул сам…

По неко­то­рым дан­ным, в ста­рень­кой квар­ти­ре, где жил Адольф Андре­евич с сыном, отклю­чи­ли за неупла­ту отоп­ле­ние, и нагре­ва­лась она в зим­нюю сту­жу несколь­ки­ми обо­гре­ва­тель­ны­ми при­бо­ра­ми, и изно­шен­ная про­вод­ка не выдер­жа­ла нагруз­ки, вспых­ну­ла глу­бо­кой ночью… Дем­чен­ко, у кото­ро­го уже обго­ре­ли руки, по сло­вам сосе­дей, прыг­нул из окна вто­ро­го эта­жа и погиб. Меди­ки счи­та­ют, что от отрав­ле­ния дымом… Это смерть не Адоль­фа Андре­еви­ча, пони­ма­е­те, толь­ко не его! Он был полон жиз­ни, он рабо­тал и созда­вал, и стро­ил пла­ны, и ждал выхо­да в свет сво­е­го двух­том­ни­ка о Чер­ны­шев­ском, и всё торо­пил меня и дру­гих авто­ров – про­сил до кон­ца янва­ря при­слать ему тек­сты ста­тей для оче­ред­но­го науч­но­го сбор­ни­ка. «О, Адольф Андре­евич, – отве­чал я сво­е­му ста­ро­му учи­те­лю как все­гда без­ала­бер­но, – до кон­ца янва­ря вре­ме­ни ещё много!»

Пишу несклад­но, не хочет­ся «отта­чи­вать текст», вооб­ще не хочет­ся писать его, доте­перь всё думаю: а вдруг ошиб­ка, а вдруг Дем­чен­ко жив, и нуж­но толь­ко оста­но­вить­ся на его име­ни в запис­ной книж­ке мобиль­но­го, и нажать кноп­ку. Зво­нят потря­сён­ные кол­ле­ги, в том чис­ле и из дру­гих горо­дов, ста­но­вит­ся извест­но, что про­ща­ние с Адоль­фом Андре­еви­чем состо­ит­ся после­зав­тра, а я, как и мно­гие дру­гие люди, близ­ко знав­шие Дем­чен­ко, всё ещё не верю, не могу смириться…

Дем­чен­ко я узнал в сере­дине девя­но­стых. Он был моим настав­ни­ком в аспи­ран­ту­ре, науч­ным руко­во­ди­те­лем моей дис­сер­та­ции. Пом­ню, как при­шёл на пер­вое заня­тие: каби­нет Адоль­фа Андре­еви­ча пред­став­лял из себя уди­ви­тель­но орга­ни­зо­ван­ное и вме­сте с тем хао­тич­ное, как кос­мос, про­стран­ство, где жила фило­ло­гия. Рядом с новы­ми бро­шю­ра­ми, сбор­ни­ка­ми, авто­ре­фе­ра­та­ми, сто­я­ли на шка­фах книж­ные рари­те­ты, рядом с порт­ре­том Чер­ны­шев­ско­го висе­ла фото­гра­фия Евгра­фа Ива­но­ви­ча Поку­са­е­ва. Дем­чен­ко дол­го искал какой-то «заме­ча­тель­ный доку­мент», как он ска­зал тогда, и нако­нец, из раз­ва­лов руко­пи­сей и книг, был извле­чен тонень­кий сбор­ни­чек науч­ных запи­сок, дати­ро­ван­ный шести­де­ся­ты­ми года­ми и под­пи­сан­ный Дем­чен­ко Евгра­фом Ива­но­ви­чем. Дем­чен­ко всё рас­ска­зы­вал и рас­ска­зы­вал – о том, как курил после лек­ций во дво­ри­ке инсти­ту­та Поку­са­ев, о нелёг­ком уде­ле фило­ло­га во все вре­ме­на, о том, как инте­рес­на нау­ка тек­сто­ло­гия, о судь­бе Чер­ны­шев­ско­го и том, как про­чи­тал в какой-то газе­те с болью, что «писа­тель-рево­лю­ци­о­нер про­жил аж шесть­де­сят один год…» А я ждал, когда же нач­нёт­ся «заня­тие», лек­ция там и всё про­чее, и толь­ко потом, со вре­ме­нем, нера­зум­ный, стал пони­мать, что это и была самая насто­я­щая науч­ная шко­ла, кото­рую судь­ба даро­ва­ла мне пройти…

Адольф Андре­евич – это, конеч­но, целая шко­ла рус­ской фило­ло­гии, это эпо­ха, все силы, всё душев­ное напря­же­ние он отда­вал на то, что­бы нау­ка раз­ви­ва­лась, что­бы выхо­ди­ли, пусть и тира­жом сто экзем­пля­ров, книж­ки и сбор­ни­ки, что­бы моло­дые учё­ные реша­лись идти по пути Скаф­ты­мо­ва, Поку­са­е­ва, Жук… Но явля­ясь живой леген­дой, Дем­чен­ко не умел и не хотел уметь устра­и­вать своё соб­ствен­ное бла­го­по­лу­чие. В сущ­но­сти, жил он отшель­ни­ком, быт вёл самый наи­скром­ней­ший, и все­гда радо­вал­ся, если уда­ва­лось напе­ча­тать­ся в жур­на­ле, выпу­стить кни­гу бес­плат­но. «Это же так здо­ро­во, – улы­бал­ся он обык­но­вен­но, – что тебя изда­ют, поз­во­ля­ют тебе выска­зать­ся, и денег за это не тре­бу­ют». Ему бы, при его талан­те энцик­ло­пе­ди­ста, за дол­ла­ры или евро свой труд про­да­вать, на бума­ге глян­це­вой печа­тать­ся, а он доволь­ство­вал­ся полу­сле­пы­ми шриф­та­ми и серы­ми стра­нич­ка­ми на скреп­ках. Был вынуж­ден доволь­ство­вать­ся, пото­му что оте­че­ствен­ный науч­ный мир всё чаще усе­ка­ет­ся чуть ли не лагер­ны­ми окри­ка­ми, всё чаще заби­ва­ет­ся и закры­ва­ет­ся, всё чаще ста­но­вит­ся мише­нью, бал­ла­стом, от кото­ро­го слу­ча­ем и изба­вить­ся не грех. Фило­ло­ги? А что они про­из­во­дят-то? А какой доход дают казне? А на какие сред­ства суще­ству­ют? Иди­те, ищи­те гран­ты, выжи­вай­те, кру­ти­тесь, про­да­вай­тесь… Смо­же­те – хоро­шо. Не смо­же­те – сами вино­ва­ты. Никто слу­жить сло­ву не заставлял.

Нас при­уча­ют отно­сить­ся к нау­ке потре­би­тель­ски, видеть её праг­ма­ти­че­скую, ути­ли­тар­ную цен­ность. И закры­тие педа­го­ги­че­ских инсти­ту­тов (Дем­чен­ко дол­гие годы был заве­ду­ю­щим кафед­рой рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­ту­ры пед­ин­сти­ту­та в Сара­то­ве), и уре­за­ние зар­плат фило­ло­гам, и пуга­ю­щее отсут­ствие мыс­ли в гла­зах чинов­ни­ков от обра­зо­ва­ния – зве­нья одной страш­ной цепи.

Послед­ний наш раз­го­вор с Дем­чен­ко слу­чил­ся перед Новым годом. И Адольф Андре­евич всё рас­ска­зы­вал мне о том, насколь­ко неле­пым, мето­ди­че­ски негра­мот­ным выгля­дит пере­ход на систе­му бака­лаври­а­та. «Да, часть сту­ден­тов ста­нет маги­стра­ми, то есть полу­чит, попро­сту, выс­шее обра­зо­ва­ние, а часть оста­нет­ся на сту­пе­ни бака­лаври­а­та, то есть будет иметь непол­ное выс­шее. И куда с этим непол­ным выс­шим идти рабо­тать? На Запа­де есть соци­аль­ная адап­та­ция бака­лаври­а­та, а у нас ещё нет, и несколь­ко поко­ле­ний сту­ден­тов ока­жут­ся, в ито­ге, про­фес­си­о­наль­но невос­тре­бо­ван­ны­ми». А ещё ска­зал вот что: «В ско­ром буду­щем потре­бу­ют­ся учи­те­ля, хоро­шие ква­ли­фи­ци­ро­ван­ные учи­те­ля, а их ока­жет­ся недо­бор из-за без­дар­ной, раз­ру­ши­тель­ной поли­ти­ки минобра. Это толь­ко если нароч­но вре­дить стране, мож­но так обра­зо­ва­ни­ем руководить…»

Гос­по­ди, о чём я? О каком мино­бре, о каком бака­лаври­а­те? Адоль­фа Андре­еви­ча не ста­ло, доро­го­го наше­го, люби­мо­го Адоль­фа Андре­еви­ча. Сго­рел он, погиб в огне, муче­ник рус­ской гума­ни­тар­ной нау­ки. Будут разъ­ез­жать на лич­ных шофё­рах белые ворот­нич­ки, будут поти­хо­неч­ку шеле­стеть сал­фет­ка­ми скром­ные кри­зис­ные фур­ше­ты, будет бла­го­по­луч­но мер­цать голу­бой ого­нёк газ­про­ма. А вели­кий учё­ный, кото­рый отдал все­го себя род­ной нау­ке и для кото­ро­го у вели­кой стра­ны Рос­сии не нашлось хотя бы чуточ­ки теп­ла, будет лежать мёрт­вый с обуг­лен­ны­ми рука­ми. Это всё страш­но, это нече­ло­ве­че­ски страш­но. На зар­пла­ту про­фес­со­ра, док­то­ра наук сего­дня почти невоз­мож­но жить, воз­мож­но толь­ко выжи­вать. Толь­ко выживать.

Адольф Андре­евич – не выжил. Снег над Сара­то­вом сего­дня похож на пепел сго­рев­ших книг.