У нас есть Катя

Я думаю, самое инте­рес­ное, что мы можем узнать о дру­гом чело­ве­ке, – кем он явля­ет­ся. Если бы это­го не было, жизнь поте­ря­ла бы свой смысл. Вот в этом «Поди туда – не знаю куда, при­не­си то – не знаю что» инте­рес­но узнать, куда он ходил, не зная, куда ходил, и что при­нес, не зная, что при­нес. Осо­бен­но при­ят­но рас­суж­дать на эту тему по отно­ше­нию к КАТЕ СПИВАКОВСКОЙ – мое­му очень-очень дав­не­му дру­гу и очень близ­ко­му мне человеку.

У Кати выхо­дит кни­га. «Олив­ки с вос­ком». И это долж­но было слу­чить­ся зна­чи­тель­но рань­ше. Я наде­юсь, крас­ка пун­цо­во­го сты­да сей­час зальет щеки всех, кто хотел, соби­рал­ся, обе­щал Кате издать эту книж­ку, но не сло­жи­лось, не сдер­жал обе­ща­ния. Ведь это мог­ло слу­чить­ся и 10 лет назад, и 15, и 20 – и было бы спра­вед­ли­во. Чего гре­ха таить, у нас в горо­де мало людей, кото­рые пишут не скучно.

Когда-то Ильф и Пет­ров поте­ша­лись над миром малень­ких вещей. Они жили в эпо­ху, когда увле­че­ние малень­ки­ми веща­ми всем каза­лось мещан­ством, нуж­ны были боль­шие идеи, боль­шие про­ек­ты. Сме­я­лись, сме­я­лись, а потом мир боль­ших вещей взял и раз­да­вил их – их еще в мень­шей сте­пе­ни, чем мно­гих их дру­зей. А в мире малень­ких вещей Ильф и Пет­ров заме­ча­тель­но раз­би­ра­лись. У чело­ве­ка, кото­рый (в кото­рый раз!) нач­нет экра­ни­зи­ро­вать «12 сту­льев» или «Золо­то­го телен­ка», не будет про­блем с вос­со­зда­ни­ем мира эпо­хи в пред­ме­тах, дета­лях, интерьерах.

Катя – гур­ман мира малень­ких вещей. Я часто вспо­ми­наю Катю, когда стою в какой-нибудь анти­квар­ной лав­ке, нахо­жу там ста­рую открыт­ку, и мне ее страш­но хочет­ся купить, что я чаще все­го и делаю.

Ты смот­ришь: вот есть теле­га. Это ока­зы­ва­ет силь­ное воз­дей­ствие, пото­му что теле­ги-то уже нет. Она такая креп­кая, рядом мужик, лошадь… Теперь ни лоша­ди, ни мужи­ка, ули­ца пере­стро­е­на, кон­ту­ры толь­ко узна­ют­ся. И нащу­пать вещь – зна­чит одно­вре­мен­но нащу­пать эпо­ху, ее состо­я­ние. Так будут судить и по нашей эпо­хе, в кото­рой вещей почти нет. Она у нас без­ли­кая: офис, сту­лья, сто­лы – вещи без физио­но­мии, и люди без физио­но­мии, и эпо­ха без физиономии.

***

Один вели­кий поэт напи­сал: «На блед­но-голу­бой эма­ли, / Какая мыс­ли­ма в апре­ле, / Бере­зы вет­ви под­ни­ма­ли. / И неза­мет­но вече­ре­ли». Этот чело­век мыс­лит веща­ми. А вот дру­гой вели­кий поэт: «На све­те сча­стья нет, но есть покой и воля. / Дав­но завид­ная меч­та­ет­ся мне доля – / Дав­но, уста­лый раб, замыс­лил я побег…».

Два вели­ких поэта. Один мыс­лит миром вещей, гово­рит сквозь вещи. А вто­рой гово­рит сквозь то, чего на све­те нет (и на это же ука­зы­ва­ет в сво­ем сти­хо­тво­ре­нии) – сквозь сча­стье. Перед нами раз­ные типы талантов.

У Кати, конеч­но, пер­вый. Она гово­рит сквозь вещи, кото­рые есть. И невоз­мож­но не заме­тить, не обра­тить на это вни­ма­ния. Ведь что от Кати оста­ет­ся, когда ты ее дол­го не видишь? – инто­на­ция.

Сквозь инто­на­цию гово­рит жизнь. У мерт­вых домов нет инто­на­ции, или она одна – там нет дви­же­ния инто­на­ции, нет сим­фо­нии, нет лада. А у Кати инто­на­ция есть. Она в этом смыс­ле часть того неви­ди­мо­го, но зву­ча­ще­го и поз­во­ля­ю­ще­го нам сохра­нять себя самар­ско­го оркестра.

Эта инто­на­ция цеп­ля­ет­ся за вещи. По Кати­ным «вещам» абсо­лют­но точ­но мож­но уви­деть эпо­ху. Вот ты ее забыл, ты ее уже себе зано­во при­ду­мал и вдруг откры­ва­ешь какие-то вещи. Так же эпо­ху мож­но уви­деть по Зощен­ко, по Авер­чен­ко… Я не слу­чай­но эти име­на пере­чис­ляю. Мне кажет­ся, Катя куда-то к ним тяго­те­ет, с ее сар­каз­мом, иро­ни­че­ской инто­на­ци­ей и одно­вре­мен­но неж­но­стью, очень тро­га­тель­ной лири­че­ской нотой.

Когда читаю Катю, часто вспо­ми­наю Тэф­фи. Нико­го не хочу «при­под­нять» или оби­деть, про­сто вспо­ми­наю. Мы же мыс­лим каки­ми-то ассо­ци­а­ци­я­ми. У нас вооб­ще любой чело­век, как и любая звез­да, скла­ды­ва­ет­ся в созвез­дие. Мы мыс­лим созвез­ди­я­ми. Про оди­но­кие звез­ды мы зна­ем толь­ко от поэтов-роман­ти­ков, а мыс­лим созвез­ди­я­ми и видим опре­де­лен­ные созвез­дия. И вот там я пре­крас­но пони­маю, что вполне себе узнаю конец 80‑х, уви­жу 90‑е годы. Я уви­жу их бла­го­да­ря тому, что Катя все­гда отно­си­лась к тем авто­рам, кото­рые писа­ли и пишут толь­ко то, что они дума­ют, а не то, что дума­ет их началь­ство. Мы уви­дим какую-то сто­ро­ну этой прав­ды – субъ­ек­тив­ной, инто­на­ци­он­но закру­чен­ной в некий вихрь, но существующей.

Если чело­век дол­го гово­рит сквозь вещи и уме­ет это делать, то в опре­де­лен­ные момен­ты вещи сами начи­на­ют гово­рить сквозь чело­ве­ка, как сквозь меди­у­ма, откры­вать некое скры­тое в них сияние.

Что зна­чит открыть скры­тое сия­ние в вещи? В япон­ском кос­мо­се в каж­дой вещи живет бог, у каж­до­го он свой, но они все оду­шев­лен­ные, все, в том чис­ле те, что сде­ла­ны фаб­рич­но. Нет ниче­го нежи­во­го. Я себе часто пытал­ся пред­ста­вить, как живет япо­нец, если он это чув­ству­ет. В мире, где каж­дая вещь раз­го­ва­ри­ва­ет, посы­ла­ет сиг­на­лы, у каж­дой своя био­гра­фия, свой роман с какой-то дру­гой вещью, каж­дая в себе что-то скры­ва­ет. У них свои тем­пе­ра­мент, созна­ние и под­со­зна­ние, быть может.

У Кати талант это услы­шать, поэто­му ее ста­тьи, эссе, фелье­то­ны очень часто начи­на­ют­ся с исто­рии о том, что Катя куда-то при­шла, что-то уви­де­ла и что-то нача­ло про­ис­хо­дить. Мне это все­гда нравилось.

Такое ощу­ще­ние, что у мира вещей, кото­рый она опи­сы­ва­ет, нет иерар­хии. Любая вещь, даже отвра­ти­тель­ная, может у нее «заго­во­рить». Любая име­ет сло­во и пра­во жить в этом оркест­ре. И это упоительно.

Авто­ры Кати­но­го скла­да и талан­та в неко­то­рой сте­пе­ни заправ­ля­ют метем­пси­хо­зом, пере­се­ле­ни­ем душ. Что-то такое есть, без­услов­но. Я ее при­сут­ствие все­гда чув­ствую. Инто­на­ци­он­но. При­чем сей­час я гово­рю не про голо­со­вые инто­на­ции и не про то, как Катя стро­ит фра­зу. Это более глу­бо­кая вещь: инто­на­ция как осно­ва суще­ство­ва­ния человека.

В том, как чело­век зву­чит, есть какая-то музы­ка, но что это за музы­ка? Как на рояль поло­жить чело­ве­чьи ноты? Совер­шен­но неяс­но. Но все­гда ощущается.

***

Теперь о про­стран­стве. Мне очень нра­вит­ся кате­го­рия, кото­рую я выдер­нул из араб­ской куль­ту­ры, куль­ту­ры Ближ­не­го Восто­ка, – вме­сти­мость. Сна­ча­ла фор­ми­ру­ет­ся место: дол­жен быть стол, на кото­рый мож­но поло­жить кни­гу, нет сто­ла – не поло­жишь. И с людь­ми точ­но так же: если нет места, куда мож­но поло­жить любовь, зна­ния, чув­ство юмо­ра, – это все прой­дет мимо. Необ­хо­ди­ма вме­сти­мость. Пора­зи­тель­но! Что же мне это рань­ше в голо­ву не при­хо­ди­ло? Ведь я еще и педа­гог, и мы как раз этим и долж­ны зани­мать­ся – фор­ми­ро­вать некое место, куда может что-то лечь, поместиться.

Если чело­век сво­им при­сут­стви­ем фор­ми­ру­ет вме­сти­мость, то рядом с ним ты ста­но­вишь­ся умнее, талант­ли­вее, кра­си­вее, тебе хочет­ся гово­рить. В дан­ном слу­чае сам чело­век суще­ству­ет как некое лицо про­стран­ства, кон­фи­гу­ра­ция, фигу­ра про­стран­ства, кото­рая сотка­на из это­го про­стран­ства и дает про­стран­ство всем остальным.

У кого как сло­жи­лось, но мне с Катей нико­гда не было тес­но. Ни в одном горо­де, ни в одной стране, ни в одной Все­лен­ной. Пото­му что она предо­став­ля­ет про­стран­ство. И в этом про­стран­стве ты тоже можешь чем-то стать. Нам всем извест­ны эпи­зо­ды, когда Дру­гой – это пол­ное отсут­ствие про­стран­ства. Сарт­ров­ское «Ад – это дру­гие» как раз об этом. Там ниче­го нет. Тебе неку­да длить­ся. Ты про­сто, как об сте­ну, рас­ши­ба­ешь­ся о дру­го­го чело­ве­ка, и на этом все заканчивается.

Когда мы не пони­ма­ем друг дру­га, мы про­сто закры­ва­ем­ся. Вме­сти­мо­сти нет. Я не слы­шу тебя, ты не слы­шишь меня. А у Кати это все­гда было. И я рад, что мы с ней сде­ла­ли «48 часов Nostalgie». Без нее такой про­ект, имен­но в такой фор­ме, не состо­ял­ся бы. Пото­му что рядом с ней, когда у тебя кон­ча­ют­ся силы и пере­хва­ты­ва­ет дыха­ние, вдруг воз­ни­ка­ет то самое про­стран­ство. Это огром­ный дар.

***

Кати­ны вещи все­гда обрас­та­ют про­стран­ством. Это свой­ство ее уни­каль­но­сти, как я ее вижу. Так и с ее кни­гой. Боль­шой празд­ник, что она, нако­нец, выхо­дит. Исправ­ле­на неспра­вед­ли­вость. Есть ощу­ще­ние, что мы все даже зажи­вем луч­ше. Люди, пишу­щие так и так дол­го, долж­ны обрас­тать книж­ка­ми. В кон­це кон­цов, у нас не 30‑е годы XX века, когда мно­гие хоро­шо пишу­щие люди книж­ка­ми никак не обрастали.

Чудес­ный куль­ту­ро­лог Миха­ил Эпш­тейн собрал все рус­ские сло­ва, начи­на­ю­щи­е­ся с при­став­ки «не» – их огром­ное коли­че­ство. Такое ощу­ще­ние, что поло­ви­на рус­ско­го язы­ка име­ет в себе нечто отри­ца­тель­ное. Я часто слы­шу, как люди вокруг про­из­но­сят фра­зу «у нас нет». Мы поче­му-то сра­зу долж­ны заявить о том, чего у нас нет. А у нас почти все­го нет: нет эко­но­ми­ки, нет музея кино, нет како­го-то навы­ка или при­выч­ки, у нас нет того, нет сего. Пря­мо сей­час и пря­мо здесь хочет­ся пре­рвать эту тра­ди­цию и учре­дить новую: у нас есть Катя!

Вале­рий Бондаренко *

* Кино­вед, лите­ра­ту­ро­вед, поэт, член Сою­за кине­ма­то­гра­фи­стов Рос­сии.

Запи­са­ла Юлия Авдеева

Опуб­ли­ко­ва­на в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 3 (91) за 2016 год

фото: Сер­гей Осьмачкин