Есть женщины!

Вось­мо­го мар­та, конеч­но, все гово­рят и пишут про жен­щин — геро­инь, напри­мер, или тех, кто выбрал необыч­ную про­фес­сию, или в мате­рей — жела­тель­но, с рекорд­ным коли­че­ством детей. Но ты от чего-то дума­ешь о жен­щи­нах сво­е­го дет­ства, они окру­жа­ли тебя в дале­кой деревне, куда тебя на лето отправ­ля­ли к бабуш­кам. Бабу­шек, кста­ти, было сра­зу две – сест­ры Дарья и Марья, чудом сохра­нив­ши­е­ся оскол­ки боль­шой кулац­кой семьи, пере­жив­шие все что и поло­же­но: рево­лю­цию, рас­ку­ла­чи­ва­ние, голод, вой­ну, сно­ва голод. Мама – одна дочь на дво­их, ты един­ствен­ная внуч­ка, и толь­ко с воз­рас­том пони­ма­ешь, что баба Даша — она род­ная, а баба Маня – вро­де как нет. Но это уже ниче­го не меня­ет. Ты любишь их обе­их, а еще любишь всех этих жен­щин и ста­рух, кото­рые при­хо­дят в дом. И стран­ное дело, несмот­ря на этот жен­ский мир, ты абсо­лют­но не пом­нишь, что­бы там, на краю губер­нии, хоть кому-то при­хо­ди­ло в голо­ву отпразд­но­вать вось­мое мар­та. Или про­сто обра­до­вать­ся тому, что ты роди­лась женщиной.

При­хо­ди­ла баба Нина – могу­чая ста­ру­ха со скрю­чен­ным телом и огром­ны­ми, мужиц­ки­ми рука­ми, в кото­рых лит­ро­вая круж­ка при­об­ре­та­ла раз­ме­ры и хруп­кость кофей­ной чаш­ки. Руки эти ходи­ли ходу­ном , но удер­жи­ва­ли и емкость с водой и кусок пиро­га. Меня, малень­кую, она люби­ла страст­но, но опас­ли­во, и неиз­мен­но лас­ко­во назы­ва­ла «мой воздух».

Ино­гда при­но­си­ла с собой кусок мате­рии баба Даша быст­ро при­ни­ма­лась шить пла­тье, гово­ри­ли, в моло­до­сти Нина была боль­шой щего­ли­хой, но гля­дя на нее, вооб­ще не пред­став­ля­лось, что когда-то она была — её моло­дость. С мои­ми бабуш­ка­ми её объ­еди­ня­ло мно­же­ство исто­рий из про­шло­го – вот, напри­мер, как вдво­ем с бабой Дашей они в вой­ну сбе­жа­ли из Куй­бы­ше­ва, куда их отпра­ви­ли стро­ить заво­ды, в род­ную дерев­ню на окра­ине Шигон­ско­го рай­о­на. Шли две моло­дые вдо­вы – у каж­дой по похо­рон­ке на мужа, через Рож­де­стве­но, зимой и по ночам. Днем боя­лись и пря­та­лись в лесу, зако­пав­шись в снег и вет­ки. Шли к детям, кото­рые оста­лись дома, голод­ные и в холод­ных избах. Взять с собой малы­шей не раз­ре­ши­ли. Дошли, и как-то все обо­шлось тогда, пред­се­да­тель кол­хо­за дока­зал, что бабы нуж­ны и в род­ных местах – зимой кто-то дол­жен валить в лес, вес­ной на ком-то нуж­но пахать. Лоша­дей не оста­лось, трак­то­ров тогда в тех местах и вовсе не виде­ли, и при­хо­ди­лось в плуг впря­гать и моло­дых и ста­рых жен­щин и воз­де­лы­вать поля. Рабо­та в лес­ни­че­стве Нину и сгу­би­ла – в фев­раль­скую сту­жу не удер­жа­лась от соблаз­на при­не­сти домой несколь­ко поле­ньев — про­то­пить про­мерз­шую избу. Поса­ди­ли, как злост­но­го вра­га госу­дар­ства, ото­рвав от род­ных мест и сына Васень­ки. Но высто­я­ла, вер­ну­лась, рабо­та­ла потом всю дояр­кой: в четы­ре утра уже на фер­ме, а до это­го нуж­но успеть свою ско­ти­ну покор­мить и подо­ить. Зимой –жгли кост­ры и топи­ли снег, что­бы напо­ить коров, лома­ми отби­ва­ли смерз­ший­ся навоз, тас­ка­ли на себе кадуш­ки с моло­ком. Дои­ли, конеч­но, рука­ми, до судо­рог в изуро­до­ван­ных паль­цах. Это потом толь­ко появи­лись в дале­кой деревне доиль­ные аппа­ра­ты. Летом – несколь­ко раз в день пеш­ком ходи­ли на выго­ны, куда пере­во­ди­ли коров. Или «кал­ды», как их называли.

Толь­ко десят­ки лет спу­стя насту­пи­ло сча­стье – появил­ся гру­зо­вик в кузов кото­ро­го весе­ло запры­ги­ва­ли дояр­ки и мча­ли до сво­их буре­нок. Дру­гое дело, что сына Вась­ку не убе­рег­ла, пошел он по скольз­кой дорож­ке, от тюрь­мы до тюрь­мы. В пере­ры­вах меж­ду отсид­ка­ми устра­и­вал­ся рабо­тать пас­ту­хом, без­бож­но пил, конеч­но, изби­вал нече­ло­ве­че­ски мать, так что она пря­та­лась по овра­гам. Потом сно­ва садил­ся, и она начи­на­ла соби­рать посыл­ки-пере­да­чи — ради него, непу­те­во­го сына бле­я­ли во дво­ре бараш­ки, кудах­та­ли куры, сажа­лась кар­тош­ка и откла­ды­ва­лись руб­ли с нищей пенсии…

Дру­гая гостья, бабя Еля или Еле­на – пол­ная про­ти­во­по­лож­ность тете Нине: малень­кая, круг­лая и неиз­мен­но улыб­чи­вая. Себя баба Еля запи­са­ла в счаст­ли­ви­цы в дале­кие годы вой­ны, когда муж вер­нул­ся с фрон­та. Вер­нее Еля при­вез­ла его сама из гос­пи­та­ля, без обе­их ног, но живо­го. И спе­ци­аль­ную коля­соч­ку, на кото­рой мож­но было ездить, оттал­ки­ва­ясь от зем­ли рука­ми. Она так и про­жи­ла всю жизнь с мужем на руках – сна­ча­ла выне­сти на ули­цу коля­соч­ку, потом его. Зане­сти обрат­но, отне­сти в баню, пере­са­дить в доме с места на место. Но это ниче­го, дво­их сыно­вей роди­ли после вой­ны, и вооб­ще, мужик хоро­ший, не оби­жа­ет нико­гда. Муж­чи­на в доме, кста­ти, обя­зы­ва­ет к боль­шо­му хозяй­ству: тут тебе и коро­вы и овцы и сви­ньи и гуси с утка­ми, и ого­род с садом – тетя Еля кру­тит­ся меж­ду всем этим весь день, и вече­ром, слу­ча­ет­ся, удив­ля­ет­ся: чего устаю-то? Вот рань­ше, когда телят­ни­цей еще рабо­та­ла – еще мож­но было понять. А сей­час, на пен­сии? Каза­лось бы, чего уста­вать –то? И сно­ва улы­ба­ет­ся, и повто­ря­ет, что из всех бед –толь­ко одна в жиз­ни и была — не посла­ла судь­ба доч­ку. Хоро­шо, хоть невест­ка рядом, все какая жен­ская душа.

Невест­ка бабы Ели – тетя Нюся, малень­кая, подвиж­ная и ост­ро­но­сая, чужая для этих мест. Муж при­вез ее из дру­гой дерев­ни, а одна чело­ве­че­ская жизнь слиш­ком мала для того, что­бы в новых местах тебя при­зна­ли сво­ей. Мимо наше­го окна она сну­ет по марш­ру­ту фер­ма-дом-фер­ма, рабо­та­ет учет­чи­цей. Тяга­ет тяже­лен­ные фля­ги с моло­ком, заме­ряя объ­е­мы надо­ен­но­го и про­чую жир­ность. Потом начи­на­ет­ся самое глав­ное – из завет­ной емко­сти моло­ка нуж­но отлить и себе, и дояр­ка­ми и води­те­лю. Раз­ба­вить до нуж­ных объ­е­мов водой. Бежать домой, где уже зажда­лись свои коро­вы, сви­ньи, гуси, индю­ки, ого­род и сад. И так – три раза в день. Потом – всмат­ри­вать­ся в даль, не появит­ся ли зна­ко­мая лошадь, запря­жен­ная теле­гой, на кото­рой — ред­ко трезв, а чаще пьян, воз­вра­ща­ет­ся муж. Он, кста­ти, умрет рано – не дожив до пяти­де­ся­ти, на поро­ге род­ной избы. Потом, мно­го лет спу­стя, мы будем сидеть нака­нуне похо­рон моей послед­ней бабуш­ки у тети Нюси дома, и она неожи­дан­но ска­жет мне: «А я ведь на могил­ку к мужу почти не хожу. Оби­да у меня оста­лась – бил он меня смерт­ным боем, так что пол­за­ла я. Как сей­час пом­ню, сил встать нет, ката­юсь по полу, а он пыта­ет­ся меня ухва­том добить. Дума­ла, помру тогда, а вот – живу. Ухо­дить, навер­ное, нуж­но было, но как в деревне разой­дешь­ся? Срам один. А теперь вот, жизнь как огры­зок оста­лась – вро­де и выбро­сить жаль и при­стро­ить некуда».

При­хо­дит в гости хруп­кая баба Поля – кра­си­вая ста­ру­ха с ико­но­пис­ным лицом. Еще одна чуже­стран­ка, роди­лась в Москве, там вышла замуж. Пер­вым, как вра­га наро­да, аре­сто­ва­ли супру­га. Потом в каме­ру с мла­ден­цем-сыном на руках отпра­ви­лась и она. След­ствие дли­лось почти пол­го­да –пер­вое вре­мя ее тас­ка­ли на допро­сы с ново­рож­ден­ным на руках. Она ока­за­лась стой­кой, отка­зы­ва­лась под­пи­сы­вать пока­за­ния на себя и мужа, кото­рый, впро­чем, к тому момен­ту уже был рас­стре­лян. Когда сле­до­ва­тель при­ни­мал­ся изби­вать Полю, ребе­нок, раз­лу­чен­ный с мате­рью кри­чал, и НКВДшник огры­зал­ся: «Ишь, разо­рал­ся, вра­жье отро­дье». Моло­ко про­па­ло быст­ро, балан­ду малыш не пере­ва­ри­вал, он так и умер там, в каме­ре у нее на руках. И дет­ское тело не сра­зу смог­ли вырвать из рук обе­зу­мев­шей от горя мате­ри. Потом, были годы лаге­рей, ски­та­лась по стране. Как ее занес­ло в наши края – не знаю. Извест­но толь­ко, что баба Маня при­вез­ла изму­чен­ную жен­щи­ну из поезд­ки в Сыз­рань. Сна­ча­ла посе­ли­ли у себя, потом Поли­на обза­ве­лась кро­шеч­ным, почти игру­шеч­ным доми­ком. Научи­лась дере­вен­ской рабо­те. Сажа­ла, как и все кар­тош­ку, бли­же к весне – раз­да­ва­ла не съе­ден­ное сосе­дям. Дер­жа­ла двух коз – не столь­ко ради моло­ка, сколь­ко ради того, что­бы было кого «оби­ха­жи­вать». Из ран­не­го дет­ства пом­ню, как вече­ром мы сиде­ли у теле­ви­зо­ра, пока­зы­ва­ли похо­ро­ны оче­ред­но­го вождя, баба Поля на пере­вер­ну­той табу­рет­ке кури­ла око­ло печ­ки-голл­ланд­ки папи­ро­су, и вдруг неожи­дан­но и зло про­го­во­ри­ла: «Да я бы сама, ста­ру­ха их всех до моги­лы на пле­чах донес­ла. Зако­па­ла и плю­ну­ла бы». И сверк­ну­ла сво­и­ми зеле­ны­ми, соверг­шен­но не выцвет­ши­ми, гла­за­ми. Она лег­ла в зем­лю на дере­вен­ском клад­би­ще, на задвор­ках нашей губер­нии. Как и все они – ста­ру­хи мое­го детства.

Моги­ла бабы Мани — по сосед­ству с послед­ним при­ютом Ана­ста­сии – юркой бабуш­ки, тоже кулац­кой доче­ри, кото­рую выда­ли в послед­ний момент замуж за батра­ка и тем спас­ли ей жизнь. Наши кар­то­фель­ные уго­дья раз­де­лял один ого­род – через него и бегал на сви­да­ния к сво­ей Ана­ста­сии муж бабы Мани. Любовь у них вспых­ну­ла еще в ран­ней юно­сти, но вот не сло­жи­лось из-за всех этих вих­рей враж­деб­ных, кото­рые вея­ли на стра­ной. Он умер в пяти­де­ся­тых, и эту исто­рию я узна­ла мно­гим поз­же, а всю жизнь пом­ни­ла быв­ших сопер­ниц, сидев­ших в лет­нем дне в тени топо­ля на ска­мей­ке – у каж­дой в руках по четы­ре быст­рых спи­цы, на кото­рых вяжет­ся носок или чулок. Идут неспеш­ные раз­го­во­ры, и все вгля­ды­ва­ют­ся вдаль – не пока­жут­ся ли на кра­еш­ке ули­цы коро­вы и козы бре­ду­щие из ста­да, что озна­ча­ет конец пере­дыш­ке, и сно­ва при­шла пора бес­ко­неч­ных дере­вен­ских дел.