Дневник его бабушки

Как редак­то­ру «Новой газе­ты в Повол­жье» мне зво­нят люди. Потом они при­хо­дят, ищут дом, идут по дво­ру. Едут спе­ци­аль­но, пере­са­жи­ва­ют­ся с одно­го вида транс­пор­та на дру­гой, везут пап­ки с доку­мен­та­ми или (что хуже) исто­рии болез­ни. Ино­гда эти люди сума­сшед­шие, ну, все зна­ют такой под­вид город­ско­го сума­сше­ствия — сооб­щать о себе газе­там раз­ные ново­сти. Как-то одна жен­щи­на рас­ска­за­ла мне, что диа­гноз шизо­фре­ния ей лич­но поста­ви­ла Элла Пам­фи­ло­ва в Крем­ле. Дру­гой муж­чи­на снял сапог, что­бы пока­зать, что у него на одной ноге — десять паль­цев. Кра­си­вая девуш­ка поде­ли­лась исто­ри­ей о том, что до неё домо­га­ет­ся сле­сарь из управ­лен­че­ской ком­па­нии и про­де­лал в сан­уз­ле ряд отвер­стий для под­смат­ри­ва­ния. А тут при­шел сим­па­тич­ный моло­дой чело­век, и ска­зал, что нашел бабуш­кин днев­ник. Пред­ста­вил­ся Алек­се­ем Тимониным.

«Бабуш­ка скон­ча­лась несколь­ко лет назад, — ска­зал Алек­сей, — а тет­рад­ку эту, днев­ник, мы нашли с женой толь­ко в про­шлом году, когда зате­я­ли в бабуш­ки­ной квар­ти­ре ремонт и раз­би­ра­лись на антре­со­ли». Газе­ту днев­ник, разу­ме­ет­ся, заин­те­ре­со­вал, да ина­че и быть не мог­ло. Вот эти отрыв­ки, запис­ки Тама­ры Ива­нов­ны, вра­ча и чело­ве­ка. На пер­вый взгляд, ниче­го геро­и­че­ско­го – ни воен­но­го про­шло­го, ни фрон­та с пере­до­вой, но за каж­дой строч­кой вид­на кро­ен­ная-пере­кро­ен­ная вой­ною жизнь.

«Я роди­лась 11 авгу­ста 1922 года в Хаба­ров­ске, куда еще до рево­лю­ции на зара­бот­ки поеха­ли мои роди­те­ли. Жили мы там в пло­хом бара­ке, и все три моих стар­ших бра­та умер­ли еще в мла­ден­че­стве от вос­па­ле­ния лег­ких, так что я была един­ствен­ным ребен­ком в семье. Отец мой был очень хоро­шим пова­ром, рабо­тал на желез­ной доро­ге, а мама была домо­хо­зяй­кой, но закон­чи­ла еще до рево­лю­ции кур­сы шитья, я до сих пор пом­ню, какой у нее был шикар­ный диплом, там даже была про­ши­тая фото­гра­фия, и вре­мя от вре­ме­ни она бра­ла на дом част­ные заказы.

Но где-то в 1929 году мама уго­во­ри­ла отца, и мы пере­еха­ли жить в Баку к млад­ше­му мами­но­му бра­ту. Эта поезд­ка про­из­ве­ла на меня про­сто неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние. Я столь­ко все­го уви­де­ла за два­дцать один день, что мы были в пути из Хаба­ров­ска до Баку… Огром­ная и кра­си­вей­шая тай­га с высо­чен­ны­ми дере­вья­ми… Нико­гда не забу­ду, что когда пере­ез­жа­ли по мосту через Анга­ру, то из окон поез­да вид­не­лось дно реки, там пла­ва­ли огром­ные рыби­ны. Потом пошли бес­край­ние жел­тые сте­пи Казах­ста­на, толь­ко шары пере­ка­ти-поля как-то ожив­ля­ли эти огром­ные про­стран­ства. Я, хоть и была семи­лет­ним ребен­ком, но уви­дев все это, уже ста­ла пони­мать и пред­став­лять, насколь­ко у нас огром­ная, вели­че­ствен­ная и пре­крас­ная стра­на, не любить кото­рую невозможно…»

«В Баку мы ста­ли жить в «чер­ном горо­де», в про­мыш­лен­ной зоне, когда въез­жа­ли в нее, то все, кто нахо­дил­ся в трам­вае, начи­на­ли каш­лять, такой там сто­ял нестер­пи­мый чад. На 22 июня у нас был назна­чен выпуск­ной вечер, и в тот же день мама мне долж­на была купить билет в Моск­ву, я хоте­ла учить­ся в Москве. Но когда она в горо­де услы­ша­ла о том, что нача­лась вой­на, то есте­ствен­но, ника­ко­го биле­та мне нику­да не купила.

На выпуск­ном вече­ре я долж­на была с одним моим одно­класс­ни­ком читать поэ­му «Мцы­ри», но всех наших четы­рех маль­чи­ков с утра при­зва­ли в воен­ко­мат, и боль­ше нико­го из них я нико­гда не видела.

Мы все в то вре­мя были пат­ри­о­та­ми, и когда нача­лась вой­на, я маме ска­за­ла: «Родине нуж­ны вра­чи, я иду в медицинский».

У меня в атте­ста­те было две «чет­вер­ки»: по химии и физи­ке, и при­шлось сда­вать всту­пи­тель­ные экза­ме­ны в Бакин­ский меди­цин­ский инсти­тут». Успеш­но посту­пи­ла, и про­учи­лась в инсти­ту­те все поло­жен­ные пять лет…»

С нача­лом вой­ны в горо­де изме­ни­лось мно­гое, но все-таки бакин­ская нефть име­ла тогда для всей стра­ны стра­те­ги­че­ское зна­че­ние, поэто­му город был на осо­бом, и даже – на при­ви­ле­ги­ро­ван­ном положении.

Баку нахо­дил­ся в трой­ном коль­це обо­ро­ны, за весь пери­од вой­ны его ни разу не бом­би­ли и не обстре­ли­ва­ли. Мате­ри­аль­но город снаб­жал­ся хорошо.

«Все было по кар­точ­кам, но это­го было доста­точ­но, и ни разу «голод­но­го» вре­ме­ни я не пом­ню. Даже сла­до­сти из Ира­на, и аме­ри­кан­ский шоко­лад нам выда­ва­ли. Но, прав­да, нуж­но учесть, что Баку был «закры­тый» город, и эва­ку­и­ро­ван­ных к нам не присылали.

Нам, напри­мер, вооб­ще все­го хва­та­ло: папа обе­дал на рабо­те, а я ела очень мало, и мама все­гда гово­ри­ла: «Я не знаю, чем ты живешь». Папа был настоль­ко чест­ный чело­век, что где бы он ни рабо­тал, он нико­гда ни разу ниче­го с рабо­ты нам не при­нес, ни кусоч­ка, вооб­ще ничего!..»

«Все ста­ра­лись помочь фрон­ту, это было важ­ней­шим делом. В нашей семье были «богат­ства»: две чай­ные ложеч­ки, одна позо­ло­чен­ная и одна сереб­ря­ная, и какая-то сереб­ря­ная без­де­луш­ка, кото­рую мне в Пен­зе пода­ри­ла быв­шая поме­щи­ца, у кото­рой в былые вре­ме­на гор­нич­ной слу­жи­ла моя мама, все эти наши «сокро­ви­ща» я отда­ла на стро­и­тель­ство тан­ко­вой колонны».

«Нико­гда не забу­ду, что во вре­мя вой­ны, в трам­ва­ях сто­я­ла пол­ней­шая тиши­на, как на похо­ро­нах. Никто ни с кем не раз­го­ва­ри­вал, никто ни с кем не ссо­рил­ся, и это в южном-то горо­де! Люди еха­ли в этой гне­ту­щей тишине, ни сло­ва, даже ни зву­ка слыш­но не было, такое было напряжение.

Я рабо­та­ла мед­сест­рой в гос­пи­та­ле, кото­рый рас­по­ла­гал­ся в одной из школ, туда при­во­зи­ли поче­му-то толь­ко моря­ков. На всю жизнь мне запом­ни­лось, как тогда пре­по­да­ва­те­ли учи­ли нас: видишь само­го «тяже­ло­го» ране­но­го в пала­те, сра­зу иди к нему».

«В то вре­мя лекарств не хва­та­ло, к тому же анти­био­ти­ки толь­ко нача­ли вхо­дить в прак­ти­ку, и один раз я всю ночь про­си­де­ла воз­ле ране­но­го, у кото­ро­го кро­ме все­го про­че­го был очень силь­ный жар, бега­ла сма­чи­вать водой поло­тен­це в кори­дор. За один такой «кори­дор­ный» про­ме­жу­ток он умер, я нашла его мертвым».

«В одной пала­те у самой сте­ны лежал муж­чи­на лет соро­ка пяти. Кожа его име­ла неесте­ствен­ный крас­ный цвет, но я, начи­тав­ша­я­ся кни­жек о мор­ских путе­ше­стви­ях, пред­став­ля­ла себе, что это у него от силь­но­го мор­ско­го вет­ра. По воз­рас­ту он был мне как отец, и в каж­дое свое дежур­ство я к нему под­хо­ди­ла, что­бы хоть немно­го пого­во­рить. Одна­жды мы с ним раз­го­во­ри­лась, и он мне пожа­ло­вал­ся, что лежит все­ми забро­шен­ный, что кро­ме меня к нему никто не под­хо­дит, и при­знал­ся, что у него уже нет ника­ких сил тер­петь посто­ян­ные боли в ране­ной ноге, и он хочет раз­бить ста­кан, поре­зать себя. Я сбе­га­ла за хирур­гом, объ­яс­ни­ла ему ситу­а­цию, он осмот­рел паци­ен­та, забрал на пере­вяз­ку. По резуль­та­там осмот­ра при­зна­ли газо­вую ган­гре­ну, нога была ампу­ти­ро­ва­на, но чело­ве­че­ская жизнь спасена.

И был еще слу­чай, кото­рый меня про­сто шоки­ро­вал. На кро­ва­ти посре­ди сце­ны в акто­вом зале лежал чело­век, весь замо­тан­ный окро­вав­лен­ны­ми бин­та­ми. Он был огром­но­го роста, эта кро­вать ему была мала, и с двух сто­рон там что-то под­ста­ви­ли, табу­рет­ки. У меня креп­кие нер­вы, но когда я такое уви­де­ла, и когда услы­ша­ла, как он кри­чит от боли и зовет «сест­рич­ку», то мне ста­ло совсем пло­хо, я выско­чи­ла в кори­дор, при­сло­ни­лась к стене, посто­я­ла пару минут, пошла к нему».

«У моей мамы был млад­ший брат, Павел, кото­ро­го она очень люби­ла, и ради кото­ро­го мы соб­ствен­но и пере­еха­ли в Баку. Они рано оста­лись сиро­та­ми, были очень близ­ки, она хоте­ла быть к нему бли­же. Павел Нико­ла­е­вич был уди­ви­тель­но свет­лый, весе­лый, очень талант­ли­вый чело­век. Когда нача­лась вой­на, дядю забра­ли на фронт, под Белой Цер­ко­вью они ока­за­лись в окру­же­нии, и он попал в плен. Вна­ча­ле ока­зал­ся в лаге­ре, кото­рый нахо­дил­ся в Ита­лии. Там они очень тяже­ло рабо­та­ли, тас­ка­ли какие-то кам­ни, голо­да­ли. Но потом мое­му дяде круп­но повез­ло, если мож­но так гово­рить об узни­ках конц­ла­ге­ря. Он вид­но кому-то про­бол­тал­ся, что зна­ет и сапож­ное дело, рабо­тал даже в свое вре­мя бри­га­ди­ром на зна­ме­ни­той ростов­ской фаб­ри­ке «Ско­ро­ход». К нему обра­тил­ся немец­кий офи­цер, и при­ка­зал пошить ему сапо­ги. Что ему оста­ва­лось делать, при­шлось пошить. Немец остал­ся дово­лен, и устро­ил ему пере­вод на рабо­ту в обув­ное про­из­вод­ство в при­го­ро­де Бер­ли­на. Там они шили сапо­ги, рабо­та­ли мно­го и без вся­ко­го уче­та вре­ме­ни, но хотя бы не уми­ра­ли от голо­да. Неда­ле­ко от них нахо­дил­ся какой-то конц­ла­герь, и он рас­ска­зы­вал, что они со сво­е­го про­из­вод­ства пере­да­ва­ли туда раз­ные инстру­мен­ты для под­го­тов­ки осу­ществ­ле­ния побе­га. Побег был успеш­но осуществлен».

«Не пони­маю, — ска­зал в раз­го­во­ре Алек­сей, — поче­му бабуш­ка ниче­го это­го не рас­ска­зы­ва­ла. Нико­гда ведь не гово­ри­ла, что рабо­та­ла в гос­пи­та­ле, я даже не знал это­го нико­гда. Не хоте­ла, навер­ное, рас­стра­и­вать. Вос­по­ми­на­ни­я­ми о страш­ных вещах».

Воз­мож­но. Но воз­мож­но, страш­ные вещи про­ис­хо­дят пото­му, что толь­ко так мы будем пом­нить, как долж­но выгля­деть добро.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.