Сначала была Волга

Сна­ча­ла была Вол­га, и ниче­го кро­ме Вол­ги, не было. Потом роди­лась твоя бабуш­ка, и с папи­ной сто­ро­ны роди­лась тоже, с раз­ни­цей в год. Потом появи­лась твоя мама, чуть под­рос­ла, и вот уже твой юный отец на фото­гра­фии сто­ит око­ло пер­вой елки набе­реж­ной и пре­вос­хо­дит её ростом. Отца нет на этом бере­гу уже боль­ше два­дца­ти лет, а ёлки вырос­ли так, что в пас­мур­ный день рвут обла­ка вер­хуш­ка­ми, и тогда идет дождь.

Тебе четы­ре года, сидишь на пля­же, вокруг твоя семья, ты люби­мая доч­ка, внуч­ка, един­ствен­ная пле­мян­ни­ца, доб­рот­ный тол­стый ребе­нок, мило каприз­ни­ча­ешь в сто­ро­ну сор­та яблок, тебя про­ща­ют, с тобой носят­ся, доста­ют бук­валь­но из-под зем­ли дру­гие ябло­ки – те, что ты хочешь. Не выле­за­ешь из воды, а если выле­за­ешь, то оста­ешь­ся у самой её кром­ки, чер­па­ешь Вол­гу ладо­ня­ми, гово­ришь в вос­тор­ге пер­во­от­кры­ва­те­ля: а река-то жел­тая! Стоп, стоп, Вол­га жел­тая из-за пес­ка, пес­ча­ное дно, вода про­зрач­ная, с готов­но­стью при­ни­ма­ет отте­нок, пусть никто не гово­рит, что Вол­га гряз­ная, она лишь течет по песку.

Тебе семь, и вдруг ока­зы­ва­ет­ся, что вода тебя дер­жит, доста­точ­но про­сто лечь на спи­ну и рас­ки­нуть руки, и качать­ся на сла­бых вол­нах, Вол­га – это не оке­ан, осо­бен­но не зака­ча­ешь­ся, но слег­ка мож­но, в гла­зах солн­це, мок­рые воло­сы, кожа на паль­цах съё­жи­ва­ет­ся, губы сине­ют, при­рав­ни­ва­ясь цве­том к глазам.

Тебе десять, на уро­ках пения ты выпе­ва­ешь «сол­неч­но­му миру – да! да! да!», на уро­ках рус­ско­го мар­ши­ру­ешь стро­ем, на уро­ках мате­ма­ти­ки защи­ща­ешь полит­пла­кат, в осталь­ное вре­мя боишь­ся ядер­но­го взры­ва. Ска­за­ли, что ракет­ный удар стра­те­ги­че­ски будет направ­лен на бли­жай­шую ГЭС, раз­не­сен­ная в щепы пло­ти­на осво­бо­дит пле­нён­ную воду, и в дома вой­дет Вол­га, лег­ко выда­вив стек­ла и неж­но при­мет к себе всех. Маму, папу, бабуш­ку, оче­ред­ную кош­ку семьи.

Тебе две­на­дцать, куда-то необ­хо­ди­мо мчать на кате­ре с роди­те­ля­ми, ску­ко­ти­ща, но при­дет­ся ехать, сидеть на разо­гре­том лодоч­ном носу, ловить ногой вол­ну, на мок­ром пес­ке – мок­рые водо­рос­ли, сох­нут на гла­зах, мама варит поход­ный суп с боль­шим коли­че­ством тушен­ки и лап­шой, у роди­тель­ских дру­зей – пиво в бутыл­ках, ты добы­ва­ешь себе пустую, при­ду­мы­ва­ешь, что сей­час напи­шешь посла­ние и пустишь его в воду. Что-то каря­ба­ешь каран­да­шом на кви­тан­ции об упла­те штра­фа, пиха­ешь в бутыл­ку, кру­жат­ся осы, но ты не боишься.

Тебе четыр­на­дцать, пре­мьер­ное сви­да­ние про­ис­хо­дит на набе­реж­ной; обло­ка­чи­ва­ясь на верх чугун­ной решет­ки, так похо­жей на педаль от швей­ной машин­ки зин­гер, ты пле­тёшь какую-то книж­ную пур­гу, вне­зап­но твой кава­лер буд­то бы спо­хва­ты­ва­ет­ся, бьет себя кар­тин­но по лбу ладо­нью и гово­рит, что пора, пора ему домой, он спортс­мен, у него режим, зав­тра пер­вая тре­ни­ров­ка в семь. Ты оста­ешь­ся, топа­ешь по пес­ку, шле­па­ешь по воде, брыз­ги такие при­ят­ные в жару. Какая-то ком­па­ния кри­чит тебе: чеши к нам, кра­са­ви­ца! Кажет­ся, тебя так впер­вые назва­ли вне лона семьи, ужас­но краснеешь.

Каж­дый год при­хо­дишь по весне здо­ро­вать­ся: при­вет, Вол­га, а вот и ты, хоть она нику­да не дева­лась, пря­та­лась подо льдом. Опу­стить руки в воду и покру­тить там, ледя­ная вода, еще и в мае холод­ная, а что вы хоти­те, она же течет. Научи­ли тебя заго­ва­ри­вать горе на воду, ты отпус­ка­ешь в реку свои беды раз­но­го диа­мет­ра. Каж­дый год даёт пово­ды, на самом деле.

Страш­но любишь это­го чело­ве­ка, сей­час разо­рвёт­ся серд­це, как любишь, и посто­ян­но в труб­ке вот эта гадость про недо­ступ­но­го або­нен­та, или раз­ры­ва­ю­щие и без того битое серд­це гуд­ки. Сидишь на кор­точ­ках, ладо­ни в воду, бор­мо­чешь: «На синем море дуб, у дуба камень, у кам­ня щука, поеда­ет с рабы Божьей меня всю тос­ку-кру­чи­ну. Тос­ку тоску­чую, тос­ку горю­чую, тос­ку глухую, тос­ку водя­ную. Что­бы не было у меня тос­ки-кру­чи­ны. Тос­ки тос­ку­чей. Тос­ки горю­чей, тос­ки глу­хой тос­ки водя­ной. Ни в голо­ве, ни во серд­це. В серд­це ключ. На устах замок». Пле­щешь рука­ми Вол­гой на лицо. Умы­ва­ешь­ся три раза. И еще три раза, что­бы навер­ня­ка. Давай, помо­ги мне, ну пожа­луй­ста, я же твоя.

Нико­гда не купа­ешь­ся, хоть живешь бук­валь­но на бере­гу, взо­рвись неча­ян­но ГЭС, река будет у тебя через десять минут. Отве­ча­ешь на удив­лен­ные вопро­сы в духе «ну вода-то гряз­ная», что­бы отста­ли, нель­зя же купать­ся в свя­щен­ных водах. Пусть посто­рон­ние дума­ют про грязь, какое тебе дело вообще.

И когда в день, чуть более луч­ший само­го пло­хо­го, ты окон­ту­рен­ной пустой обо­лоч­кой быв­шей себя сидишь на пес­ке, в чер­ном пла­тье, на гла­зах самые тем­ные в мире очки, на голо­ве самый мятый в мире шел­ко­вый пла­ток, в руках сига­ре­та, ты не уме­ешь курить, рядом пол­бу­тыл­ки вина, ты уже не можешь его боль­ше гло­тать, ты гло­та­ешь сле­зы, потом пере­ста­ешь и их. Всё это, конеч­но, пол­ная ерун­да, что мож­но слить горе в воду, пустить вниз по реке, до Аст­ра­ха­ни и даль­ше, ниче­го тако­го не сде­лать, но каж­дый день ста­но­вит­ся чуть менее пло­хим, это закон. Ты ува­жа­ешь зако­ны: кру­го­во­рот воды в при­ро­де, напри­мер. Поэто­му как есть, в пла­тье и плат­ке, допол­за­ешь до воды, широ­ко сту­па­ешь, идешь и ложишь­ся свер­ху, на спи­ну, руки в сто­ро­ны, один раз мож­но, гово­ришь реке, она соглас­на. Вода на лице, вода во рту, мок­рый шелк сте­лет­ся, как может быть Вол­га гряз­ной, если она напо­ло­ви­ну из тво­их слез, напо­ло­ви­ну из тво­их слов, обнимемся.

фото: Нина Дюкова