Зима в квартирах. Глава 20

Тина

Неяс­ность тут какая-то, непра­виль­ность, но не пой­му – в чем имен­но. Хоро­шо бы все это обсу­дить с кем-то умным, с кем-то заин­те­ре­со­ван­ным в том, что­бы я разо­бра­лась, но тако­го чело­ве­ка вооб­ще нет, да и не было нико­гда, не счи­тать же баб­ку, я ведь баб­ке была в ужас­ную тягость, она и не скрывала.

Недав­но вдруг при­шло в голо­ву: а что это она так рано умер­ла, ничем не боле­ла, была неста­рая, я даже под­счи­та­ла – мать она роди­ла в восем­на­дцать, зна­чит, когда я появи­лась, баб­ке было все­го трид­цать пять, а умер­ла она в пять­де­сят шесть, сей­час это у них чуть не новая молодость.

Может, баб­ка мне бы и помог­ла. Она была умная и не боя­лась ниче­го, это вооб­ще в харак­те­ре жен­щин нашей семьи. Баб­ки­на мать была сосла­на в Узбе­ки­стан как крым­ская татар­ка, несколь­ко лет жила в бара­ке в чистом поле. Хлоп­ко­вое поле, навер­ное. Было жар­ко, все боя­лись забо­леть брюш­ным тифом, баб­ки­на мать и забо­ле­ла; ходи­ли слу­хи, если съесть вошь, то выздо­ро­ве­ешь. Вошь, раз­нос­чик тифа. И баб­ки­на мать съе­ла вошь, и выздо­ро­ве­ла. Баб­ка моя такая же упер­тая была, и мать была, и я есть. А уж тет­ка-то, тет­ка Ван­да, это вооб­ще было нечто.

Я ска­за­ла бы баб­ке: не могу понять, что с чем не схо­дит­ся. Давай, я тебе все, как было, выло­жу, а ты поду­май. Баб­ка бы не отка­за­лась, думаю.

Пом­нишь, когда я при­е­ха­ла в Ангарск бере­мен­ная, седь­мой месяц и здо­ро­вен­ный уже живот? В авто­бу­се пол­но­стью бло­ки­ро­ва­ла вся­че­ское дви­же­ние по про­хо­ду, так как застре­ва­ла в про­филь. Я при­е­ха­ла, ска­за­ла тебе, что толь­ко что из Сама­ры и надо же мне где-то жить, но это было неправ­дой. Я уже три меся­ца как жила в Иркут­ске, у одно­го бан­ди­та, фами­лия Крас­нов. Мне так веле­ла сде­лать одна жен­щи­на, точ­нее, не веле­ла, но предсказала.

Пом­ню, как уви­де­ла её впер­вые, была суб­бо­та како­го-то зим­не­го меся­ца, я шла по набе­реж­ной, иска­ла свою уни­вер­си­тет­скую груп­пу на лыжах – очень про­сто, нуж­но же полу­чить зачет по физкультуре.

Так, так, я про Сама­ру, не запу­тать­ся бы.

Баб, ты поправ­ляй меня. В Сама­ре шла по набе­реж­ной, хоро­шо, иска­ла сво­их, отлич­но, там есть хилый парк аттрак­ци­о­нов, батут для детей, ком­на­та стра­ха летом, а зимой – лыжи на про­кат, ледя­ные гор­ки. И такой авто­мат для гада­ния по руке, пол­ная ерун­да, но меня забав­ля­ли грам­ма­ти­че­ские ошиб­ки в пред­ска­за­ни­ях. И вот я готов­люсь поме­стить руку по локоть в пасть авто­ма­ту, стя­ги­ваю пер­чат­ку, стя­ги­ваю дру­гую, ко мне под­хо­дит жен­щи­на и гово­рит лас­ко­во: «Тина, не удив­ляй­ся, мы тебя дав­но зна­ем и очень ува­жа­ем», гово­рит, а сама смот­рит по сто­ро­нам, буд­то бы ищет кого. Оде­та в хоро­шее паль­то из свет­лой кожи. На меня ни разу не взгля­ну­ла, толь­ко по сто­ро­нам. Доч­ка у меня игра­ет, объ­яс­ня­ет она мне, а я за ней сле­жу, сама пони­ма­ешь, какие сей­час нра­вы, небез­опас­ные для детей. Но вокруг не было ника­ких дочек, нико­го вооб­ще, пото­му что зима и пусто.

И она тро­га­ет рукой мой бере­мен­ный, но совсем плос­кий еще живот, ууу, как я нена­ви­де­ла, когда кто-то при­ка­сал­ся к нему, а тут ниче­го, стою, терп­лю, слу­шаю, жду.

Пони­ма­ешь, гово­рит эта жен­щи­на, сей­час у тебя тяже­лая поло­са в жиз­ни, но ско­ро очень ско­ро все изме­нит­ся к луч­ше­му, ты соеди­нишь­ся с люби­мым, если после­ду­ешь доб­рым сове­там. Отлич­но, гово­рю, ха-ха, каким сове­там. Каким-таким доб­рым сове­там, что за бред, женщина.

Она все не смот­рит на меня, не смот­рит, и кача­ет голо­вой: нет у тебя дове­рия, пло­хо это, а если я тебе сей­час ска­жу, что тво­е­го люби­мо­го зовут так-то и живет он там-то, с такой-то сво­ей ста­рой женой, все рас­ска­за­ла. Все назва­ла без ошиб­ки, даже раз­ные подроб­но­сти, интим­ные, не буду сейчас.

Засты­ла тогда, у авто­ма­та с гада­ни­я­ми по руке, рядом с жен­щи­ной, ни разу не взгля­нув­шей мне в гла­за. Она гово­ри­ла спо­кой­ным голо­сом: купи билет на поезд, поез­жай домой, жди мое­го сиг­на­ла, по сиг­на­лу воз­вра­щай­ся и слу­шай­ся, слу­шай­ся меня, толь­ко меня, я не обма­ну, не под­ве­ду, все будет, ребе­нок в тво­ем чре­ве – чужой, что­бы защи­тить­ся от него, тебе пона­до­бит­ся помощь, я помогу.

И еще раз: жди мое­го сиг­на­ла, ска­жу, когда мож­но будет вер­нуть­ся, все ска­жу, ни сло­вом не солгу, все полу­чит­ся, и не бой­ся ниче­го, ника­кие ката­стро­фы на тебе не отра­зят­ся, ника­кие пожа­ры не выжгут, лишь вет­ром горя­чим ове­ют, лишь кон­цы рес­ниц опалят.

Забе­гая впе­ред нуж­но отме­тить, что ров­но это и про­изо­шло, с пожа­ром и горя­чим вет­ром, пра­виль­нее ска­зать – с бан­ди­том Крас­но­вым, кото­ро­го я встре­ти­ла на стан­ции Иркутск Пас­са­жир­ский в пер­вый же час по при­ез­де, и он посе­лил меня у себя. Сей­час склон­на думать, что он меня пожа­лел. У него была люби­мая девуш­ка, вин­то­вая дев­ка, очень кра­си­вая, но дур­ная, вин­то­вые дев­ки все дурные.

Точ­но в соот­вет­ствии с пред­ска­зан­ным Крас­нов через неко­то­рое вре­мя был сдан, оче­вид­но, сво­и­ми же ребя­та­ми — взят с гигант­ской пар­ти­ей геро­и­на в посел­ке ГЭС, попал под след­ствие, под суд и в тюрь­му. Я пару раз даже ходи­ла на судеб­ные засе­да­ния, счи­та­ла себя обя­зан­ной – я ведь все еще жила в его квар­ти­ре, бан­дит Крас­нов опла­тил впе­ред надол­го, буд­то пред­чув­ство­вал. Ходи­ла на суд, виде­ла зна­ко­мую ухмыл­ку на его лице, ухмыл­ка зве­ри­ная. Его люби­мая не появ­ля­лась, она уже жила на какой-то дру­гой хате, а через месяц умер­ла, вин­то­вые дев­ки быст­ро умирают.

Меня выста­ви­ли из Крас­нов­ской квар­ти­ры, я вер­ну­лась в Ангарск, вот тут и объ­явил­ся миру живот, ты пом­нишь, баб? Ты меня огре­ла мок­рой тряп­кой, но я нисколь­ко не оби­де­лась, наобо­рот, полегчало.

Стран­но. Буд­то бы это не мои вос­по­ми­на­ния, а дру­го­го чело­ве­ка; если разо­брать­ся – огром­ные же про­ме­жут­ки вре­ме­ни — неде­ли, меся­цы! – и я долж­на что-то была делать, чем-то запол­нять дни, однако.

Жда­ла сиг­на­ла, жен­щи­на пообе­ща­ла мне сиг­нал, и дождалась.

Так, сей­час, мину­ту. Я хочу точ­но, боюсь запу­тать­ся. Это было в Ангар­ске, пле­лась по страш­ной жаре за моро­же­ным, во вре­мя бере­мен­но­сти сжи­ра­ла горы моро­же­но­го, такая сде­ла­лась страсть, к моро­же­но­му и яйцам вкру­тую, еще к чер­но­му хле­бу. Жра­ла, жра­ла, целый день зани­ма­лась толь­ко едой; как ни стран­но — попра­ви­лась мало. Толь­ко живот неве­ро­ят­ных раз­ме­ров, глу­пая Мар­фа ска­за­ла: навер­ня­ка у тебя гли­сты, куда дева­ет­ся вся еда, гли­сты! Ты пом­нишь, баб, Мар­фу — она дура.

Жара, каб­лу­ки вяз­ли в асфаль­те, воз­дух казал­ся не воз­ду­хом, а пес­ком, напри­мер, и им так же не полу­ча­лось дышать. Купи­ла моро­же­ное на ули­це, и непо­сред­ствен­но око­ло лот­ка при­ня­лась есть, под­та­яв­шее, отку­сы­вая вели­кан­ски­ми кус­ка­ми, раз­ма­зы­вая слад­кие дорож­ки моло­ка по лицу. На про­ти­во­по­лож­ной сто­роне ули­цы заме­ти­ла Мар­фу, она шла в сво­ей обыч­ной мане­ре, спле­тая ноги, конеч­но же, вме­сте со сво­им бра­том – иди­о­том. Я ей все­рьез пред­ла­га­ла так пред­став­лять его пуб­ли­ке: это мой брат Женя, иди­от. А что? Во избе­жа­ние недоразумений.

И тут эта девоч­ка. Невзрос­лая девоч­ка, еще не под­ро­сток, еще не похо­жая на модель жен­щи­ны, а ребе­нок, ребе­нок, но кра­си­вый – быва­ют ли кра­си­вые дети?

Я сна­ча­ла поду­ма­ла, она заблу­ди­лась и надо помочь, огля­де­лась кру­гом. Но она сме­я­лась, при­вет­ли­во улы­ба­лась и была очень све­жая, я застес­ня­лась сво­их гряз­ных в моро­же­ном щек.

«Мамоч­ка про­си­ла пере­дать, что вы уже може­те, вполне може­те воз­вра­щать­ся, все готово».

«Тин­ка!», — про­ора­ла дура Мар­фа через десят­ки еще мет­ров рас­ка­лен­но­го воз­ду­ха, я повер­ну­лась всем раз­ду­тым живо­том, пока­за­ла ей один непри­лич­ный жест, ты, баб, не зна­ешь. Мар­фа вооб­ще не сооб­ра­жа­ет, видит же, раз­го­ва­ри­ва­ют люди, так нет, будет орать, визжать.

Испу­га­ла ребен­ка, а это есте­ствен­но. Девоч­ка сбе­жа­ла, еле ноги унес­ла от этой безу­ми­цы. В такие момен­ты осо­бен­но ост­ро осо­знаю, что в Мар­фи­ной семье вооб­ще нет нор­маль­ных людей, мам­ка буха­ет боль­ше, чем может, отец загнул­ся два­дцать лет назад от тубер­ку­ле­за в коло­нии, брат — иди­от, сама – дура, ребе­нок – даун.

Я уеха­ла на сле­ду­ю­щий же день, и все получилось.

Так, мину­ту, этот эпи­зод с кра­жей баб­ки­но­го кошель­ка я бы пред­по­чла не осве­щать. Коше­лек-то я укра­ла, ниче­го не ска­жешь, выта­щи­ла из кар­ма­на, и очень удач­но – хва­ти­ло на доро­гу и на еду в доро­ге, а на вок­за­ле Сама­ры я уже зна­ла, к кому поеду.

Бла­го­об­раз­ный муж­чи­на лет соро­ка впи­хи­вал в поезд свою счаст­ли­вую семей­ку – тол­сту­ху-жену и гад­ких маль­чи­шек, они носи­лись на руках с несчаст­ным котен­ком, вопи­ли, дер­га­ли мать за одеж­ду, отца за руки, голо­ва моя немед­лен­но ста­ла квад­рат­ной, но я зна­ла, что делаю. Изоб­ра­зи­ла, мастер­ски разыг­ра­ла сце­ну неудач­но­го звон­ка по теле­фо­ну, бла­го­об­раз­ный шею вывих­нул; на самом деле, смот­ре­лась я хоро­шо, мно­гим нра­ви­лось – со спи­ны вооб­ще ника­ких при­зна­ков бере­мен­но­сти, зато какая грудь, зато какой цвет лица. Вот и этот выта­ра­щил­ся, в вагоне я пере­оде­лась, вяза­ное крюч­ком пла­тье обтя­ги­ва­ло живот и откры­ва­ло ноги по всей длине. Голые ноги.

Все, все скла­ды­ва­лось очень хоро­шо и уже через два­дцать минут бла­го­об­раз­ный вез меня на сво­ей той­о­те в опу­стев­шую без дету­шек квар­тир­ку. Ну, что гово­рить, отра­бо­тать при­шлось, но постав­лен­ную зада­чу я реши­ла, пре­успе­ла даже – не про­шло и неде­ли, как он звал меня в жены, доч­ки, мате­ри и так далее. Вооб­ще, смеш­ной был дядь­ка, ступ­ни цело­вал, паль­цы обса­сы­вал. Какое ты совер­шен­ство, гово­рил. Тоже мне, уди­вил; знаю, что кра­си­ва, не новость.

Вот стран­но, забы­ла, что я соби­ра­лась пер­во­на­чаль­но спро­сить у баб­ки. Я ведь к ней как бы обра­ща­лась за помо­щью, такой исполь­зо­ва­ла спо­соб, извест­ный пси­хо­ло­ги­че­ский при­ем. Но толь­ко вот зачем, зачем, надо была отме­чать, что ли, тезис­но. Попро­бо­вать вер­нуть­ся к нача­лу, так. Нача­ло. Начало.

Люся

Люся до непри­ли­чия гор­ди­лась коль­цом. Лови­ла себя на том, что бес­ко­неч­но гото­ва поправ­лять ворот­ник рубаш­ки, воло­сы, поче­сы­вать нос – что­бы оно сверк­ну­ло лиш­ний раз, пре­ло­ми­ло свет. Сын силь­но заин­те­ре­со­вал­ся алма­зом, как мате­ри­а­лом, спо­соб­ным резать стек­ло, с лицом задум­чи­вым и свет­лым про­сил посмот­реть через лупу, Люся не дава­ла, сжи­ма­ла в кулаке.

Эмо­ци­о­наль­ный банк­рот-муж наро­чи­то коль­ца не заме­чал, воро­тил нос, кри­вил рот, послед­ние две неде­ли вооб­ще начал обра­щать­ся к Люсе – на вы, выму­чен­ные тяже­ло­вес­ные фра­зы, она недо­умен­но смот­ре­ла, спра­ши­вать было неин­те­рес­но. Пусть, господи.

В общем, у Люси было пол­ное ощу­ще­ние, что она про­жи­ва­ет сей­час не свою жизнь, а какой-то иной жен­щи­ны, очень цен­ной и люби­мой, этой жен­щине дарят коль­ца от Tiffany, выво­зят на Маль­ди­вы, поку­па­ют меха, льня­ные про­сты­ни и плав­ле­ный сыр с лисич­ка­ми – про­сто пото­му, что она любит плав­ле­ный сыр.

Люся закан­чи­ва­ла лабо­ра­тор­ные заня­тия, темой была жест­кость воды и мето­ды ее умяг­че­ния. Виды жёст­ко­сти: вре­мен­ная, посто­ян­ная, общая, кар­бо­нат­ная и некар­бо­нат­ная. Вли­я­ние жёст­ко­сти на рН воды. Весен­нее солн­це било и даже немно­го вери­лось в то, что на дере­вьях лоп­нут почки.

На пре­по­да­ва­тель­ском сто­ле задер­гал­ся мобиль­ный теле­фон, Люся дис­ци­пли­ни­ро­ван­но отклю­ча­ла звук, посмот­ре­ла – Петр. Отве­ти­ла впол­го­ло­са, хоть и некра­си­во, некра­си­во, и сту­ден­ты смотрят.

- Сего­дня ретро-вече­рин­ка име­ни тебя, — ска­зал Петр, — ты не пом­нишь, конеч­но же.

- Не име­ни меня, — попра­ви­ла Люся, — но помню.

-  Let’s SWING! Вин­таж, бур­леск, аван­гард, — ска­зал Петр с инто­на­ци­я­ми метео­ро­ло­ги­че­ско­го обо­зре­ва­те­ля. — Свинг — это серьез­но. Это музы­ка и тан­цы, кото­рые смог­ли оча­ро­вать Аме­ри­ку и Евро­пу в тяже­лей­шие пери­о­ды ее исто­рии — Вели­кой Депрес­сии и Вто­рой Миро­вой Вой­ны. И в этом жиз­не­утвер­жда­ю­щая сила свин­га, кото­рая после 50-лет­ней спяч­ки нача­ла воз­рож­дать­ся в кон­це ХХ века, во вре­ме­на «Вели­кой Депрес­сии Духа».

Люся мол­ча­ла, улы­ба­лась. Это она пода­ла идею вече­рин­ки, спо­рить не приходилось.

- Так что наря­жай­ся соот­вет­ствен­но, — закон­чил Петр, — я заеду в семь. Пред­ва­ри­тель­но про­ка­тим­ся по одно­му делу, недолго.

- По како­му, — уточ­ни­ла Люся, ей был не важен ста­тус дела, не хоте­лось пре­ры­вать разговор.

- Неболь­шое такое дело, — рас­сме­ял­ся доволь­ный Петр в трубке.

Люся взвол­но­ван­но похло­па­ла себя по щеке рукой, пер­вая пар­та рас­сме­я­лась и попро­си­лась выйти.

- Через три мину­ты вый­де­те, — ска­за­ла стро­гая Люся.

Так и полу­чи­лось. Вышли вме­сте, в тем­но­ва­том кори­до­ре празд­но сто­я­ла дирек­тор кол­ле­джа Свет­ла­на Аро­нов­на. Она выгля­де­ла мону­мен­том в брюч­ном костю­ме и муж­ском гал­сту­ке, завя­зан­ном сво­бод­ным узлом. Кто-то ска­зал ей, что в моде сво­бод­ные широ­кие узлы, кто-то, заслу­жив­ший ее доверие.

- Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, — вскрик­ну­ла дирек­тор, пла­ме­нея щека­ми. – Вы куда это собра­лись, раз­ре­ши­те узнать? Мило­сти про­шу на собра­ние педа­го­ги­че­ско­го кол­лек­ти­ва! Мы наме­ре­ны разо­брать пове­де­ние уча­щих­ся под­рост­ков Юма­то­вой и Сар­ки­ся­на, кото­рые закры­ва­лись в спор­тив­ной раз­де­вал­ке на трид­цать минут ровно.

- Собра­ние, — повто­ри­ла Люся, — педа­го­ги­че­ско­го коллектива.

- Имен­но. Я вас жду, — дирек­тор повер­ну­лась и вошла в пре­по­да­ва­тель­скую, чуть при­хра­мы­вая из-за тес­ных туфель, плюс на днях упа­ла на ули­це, голо­лед, но кость не повре­жде­на, силь­ный ушиб.

Люся нахму­ри­лась и креп­ко зажа­ла сум­ку в руке. Вста­ла на цыпоч­ки и вот так, на цыпоч­ках, осто­рож­но про­ша­га­ла по кори­до­ру, свер­ну­ла на лест­ни­цу, мино­ва­ла пер­вый про­лет, выдох­ну­ла. Уско­ри­ла шаг, малень­кие, силь­но запы­лен­ные окон­ца лест­нич­ных про­ле­тов стыд­ли­во и неохот­но попус­ка­ли сол­неч­ный свет порциями.

- Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на! – гро­мых­ну­ло свер­ху, — вы, кажет­ся, поз­во­ли­ли себе игно­ри­ро­вать мои пря­мые указания?

- Свет­ла­на Арнов­на, — отве­ти­ла Люся, — про­шу про­ще­ния, но свою непо­сред­ствен­ную рабо­ту на сего­дня я выпол­ни­ла. Раз­би­рать пове­де­ние уча­щих­ся под­рост­ков счи­таю заня­ти­ем бес­по­лез­ным и даже некрасивым.

- Вы отве­ти­те за свои такие сло­ва, Люд­ми­ла Сер­ге­ев­на, — у дирек­то­ра сби­лось дыха­ние, — это я ума не при­ло­жу, что­бы педа­гог взял себе моду так раз­го­ва­ри­вать! Я вас послед­ний раз спра­ши­ваю, немед­лен­но возвращайтесь!

Люся спус­ка­лась вниз. Стран­но, чем ниже рас­по­ла­га­лись окон­ца, тем гряз­нее они были, буд­то бы уча­щи­е­ся под­рост­ки, пры­гая в про­яв­ля­ю­щих­ся бли­же к полу­дню лужах, забрыз­ги­ва­ли их мут­ной и холод­ной водой.

Нуж­но было не забыть купить корм для кота и два кило­грам­ма саха­ра, сахар рас­хо­до­вал­ся очень быстро.

***

- Это и есть твое вин­таж­ное пла­тье? – Петр рас­смат­ри­вал чер­ные Люси­ны джин­сы и чер­ную коф­ту, взя­тую взай­мы у дочери.

- С пла­тьем как-то не сло­жи­лось, — Люся запах­ну­ла паль­то и взя­ла его под руку, немно­го все же удив­ля­ясь, что вот может взять под руку тако­го кра­си­во­го и зна­чи­тель­но­го человека.

- Ну лад­но, — Петр открыл перед ней авто­мо­биль­ную дверь, — не очень-то и хоте­лось. Ната­ша с Мари­ной, прав­да, рас­стро­ят­ся. И Вадим. Они-то в наря­дах. Мари­на в пла­тье с откры­той спи­ной, Ната­ша в шля­пе-цилин­дре. Вадим – непо­нят­но, в чем, но всем понра­ви­лось. И с тростью.

Ната­ша, Мари­на и Вадим были барменами.

- Куда мы? – Люся посмот­ре­ла в окно. Доро­га лежа­ла явно не в клуб, где наме­ча­лась ретро-вече­рин­ка и рас­ха­жи­ва­ли пере­оде­тые бар­ме­ны в цилин­драх и с тростью.

- Сей­час, это недол­го. Тебе Андрю­ша при­вет передавал.

Люся кив­ну­ла. Андрю­ша как раз являл­ся Пет­ро­вым парт­не­ром по биз­не­су. Широ­кой души человек.

У него насчи­ты­ва­лось при­мер­но три дей­ству­ю­щие люби­мые девуш­ки, и он жало­вал­ся в таком духе: «Вооб­ще вре­ме­ни ни на что не хва­та­ет, толь­ко рас­тя­нусь на диване отдох­нуть — зво­нок или смс, и надо же отве­чать! Отве­тил одной — так дру­гая зво­нит! Устал, черт!»

На Люси­но баналь­ное: «А если сокра­тить коли­че­ство деву­шек?», — быст­ро отве­тил: «Не име­ет смыс­ла, и потом — я, к при­ме­ру, верю в любовь!»

Петр повер­нул авто­мо­биль напра­во, еще раз напра­во и оста­но­вил­ся око­ло низ­ко­го смеш­но­го забор­чи­ка типа шта­кет­ни­ка. Через такой забор­чик по лету любят густо про­из­рас­тать золо­тые шары, маль­вы, бес­по­род­ные, но пыш­ные кусты. Сей­час забор­чик был окру­жен под­та­яв­шим сне­гом, напо­ло­ви­ну чер­ным и грязно-кружевным.

- Если бы было наобо­рот, — ска­за­ла Люся, — то этот сугроб был бы похож на кофе-капуч­чи­но. Немно­го похож. Сни­зу чер­ный, свер­ху белый.

- Кто это тебя поил таким кофе, — Петр заглу­шил дви­га­тель, — неуже­ли Ната­ша? Зря я ее из Риги переманил.

- Рига, — ска­за­ла Люся про­хлад­но, — пре­крас­ный город. Отту­да тебе еже­днев­но зво­нит Элвира-Гизелла.

- Конеч­но, зво­нит, — согла­сил­ся Петр, — а как ей не зво­нить. Она же клу­бом моим управ­ля­ет. Сове­ту­ет­ся. Докла­ды­ва­ет обстановку.

- Клу­бом все­гда луч­ше упра­вит мужчина.

- Да, но вряд ли его будут звать Элвира-Гизелла.

- Труд­но поспорить…

Петр удо­вле­тво­рен­но усмех­нул­ся. Ему была при­ят­на Люси­на рев­ность. Элви­ра-Гизел­ла была про­вор­ная некра­си­вая девуш­ка с хуто­ра, с широ­ки­ми дере­вен­ски­ми ступ­ня­ми и левой искус­ствен­ной кистью – поте­ря­ла в дет­стве, затя­ну­ло в веял­ку. Очень цеп­кая, очень хват­кая, при­рож­ден­ный делец и круп­ная хищница.

- Пошли, пошли. Посмот­рим с тобой чего.

Они вышли из маши­ны и подо­шли к дому, ров­но ошту­ка­ту­рен­но­му в два цве­та – неж­но-жел­тый и белый.

- Ух ты, — ска­за­ла Люся, — какие-то колон­ны. Вокруг окон. И две­рей. С кан­де­ляб­ра­ми. Как эти шту­ки назы­ва­ют­ся, забы­ла. Не кан­де­ляб­ры. А вот эти? Эти – что?

- Эти — меда­льо­ны, — Петр погла­дил ее по голо­ве, — а те – не кан­де­ляб­ры. К сожалению.

- К сожалению?

- Это пиляст­ры. Тебе при­дет­ся осве­жить в памя­ти архи­тек­тур­но-стро­и­тель­ные термины.

- Зачем это, — Люся не хоте­ла, пожа­луй, осве­жать в памя­ти архи­тек­тур­но-стро­и­тель­ные термины.

- Ну а как же, — Петр выгля­дел немно­го рас­те­рян­ным, — будешь жить вме­сте с эти­ми, меда­льо­на­ми. И не знать пилястр.

- Спать с вождем, не зна­чит – знать вождя, — в заме­ша­тель­стве отве­ти­ла Люся. Вдруг запла­ка­ла. Сен­ти­мен­таль­ная Люся.

- Ну ты что, — Петр рас­стро­ил­ся, — я сюр­приз тебе хотел… Весе­лый… А ты плакать.

- Это от весе­лья, — Люся ути­ра­ла гла­за хлоп­ча­то­бу­маж­ным кон­цом поло­са­то­го шарфа.

Цен­ной и люби­мой жен­щине, жизнь кото­рой она отче­го-то про­жи­ва­ла, пока­зы­ва­ли ее буду­щий дом. Она тихо огля­ну­лась. Ров­но выкра­шен­ный жел­тым и белым, пиляст­ры и меда­льо­ны. Улич­ный фонарь вспых­нул бело и мато­во, камень коль­ца жад­но вобрал в себя свет.

- Про­шу про­ще­ния, — подо­шла невы­со­ко­го роста брю­нет­ка, чер­ное паль­то, капю­шон, левая бровь рас­се­че­на корот­ким шра­мом, — если вы гото­вы, можем зай­ти. Здравствуйте.

- Одну мину­ту, — Петр взял Люсю за руку, обхва­тил запястье плот­но, под паль­ца­ми сту­чал пульс, попа­дая в резо­нанс его соб­ствен­но­му. – Люся, это Соня – риэл­тор. Соня, это Люся, та самая. Соня, одну минуту.

- Пожа­луй­ста, — жен­щи­на чуть ото­шла, под­ня­ла голо­ву, рас­смат­ри­вая закат. Он был розо­вый, фио­ле­то­вый, немно­го синий, с вычур­ной позо­ло­той от ухо­дя­ще­го солн­ца. Закат обе­щал то ли вет­ре­ный день, то ли жар­кое лето, а ско­рее все­го – ниче­го, про­сто был красив.

Люся, про­кли­ная себя, сму­щен­но и быст­ро ска­за­ла в сторону:

- А ты зна­ешь, поче­му солн­це крас­ное на закате?

- Нет, рас­ска­жи, — Петр при­под­нял ее руку и поце­ло­вал в пульс.

- Чело­ве­че­ским гла­зом цвет солн­ца в зени­те вос­при­ни­ма­ет­ся как белый. На самом деле спектр сол­неч­но­го све­та состо­ит из семи основ­ных цве­тов. Основ­ные цве­та спек­тра по поряд­ку, от крас­но­го до фио­ле­то­во­го. Наи­мень­шей спо­соб­но­стью к погло­ще­нию в атмо­сфе­ре обла­да­ет крас­ный цвет. Воз­дух напол­нен неви­ди­мы­ми гла­зу аэро­золь­ны­ми рас­се­я­ни­я­ми пыли и вла­ги. При явле­нии дис­пер­сии все цве­та, кото­рые в шка­ле идут за крас­ным, погло­ща­ют­ся состав­ля­ю­щи­ми этой аэро­золь­ной взве­си. Наблю­да­те­лю виден толь­ко крас­ный цвет.

- Каж­дый охот­ник, — кив­нул Петр, — жела­ет знать.

И обра­тил­ся к риэлтору:

- Бла­го­да­рю вас, Соня. Можем идти.

Люся рас­смот­ре­ла жен­щи­ну. Она напо­ми­на­ла бы Дже­ни­фер Лопес, если бы Дже­ни­фер Лопес отлич­но учи­лась в шко­ле, одно­вре­мен­но закон­чи­ла музы­каль­ную по клас­су роя­ля и мно­го помо­га­ла роди­те­лям по хозяйству.

- Отлич­но, — жен­щи­на посмот­ре­ла на часы, — сей­час очень удоб­ный момент. При­сут­ству­ет толь­ко одна хозяй­ка, наи­бо­лее заин­те­ре­со­ван­ная в пере­ез­де. Она долж­на себя вести спо­кой­но. Ну, я очень рас­счи­ты­ваю на это.

Она еще раз посмот­ре­ла на часы и обра­ти­лась к Люсе:

- Очень рада, что вы смог­ли подой­ти. Квар­ти­ра вели­ко­леп­ная. Иде­аль­ный вари­ант. Три све­та. Опо­я­сы­ва­ю­щий бал­кон. Аутен­тич­ная кух­ня трид­цать пять мет­ров. Камин, заму­ро­ван­ный в стене.

Жен­щи­на запнулась.

- Да, камин. Мож­но вос­ста­но­вить. Он до недав­не­го вре­ме­ни функ­ци­о­ни­ро­вал. Жиль­цы соб­ствен­но­руч­но зало­жи­ли. По рели­ги­оз­ным соображениям.

Она неопре­де­лен­но пока­ча­ла голо­вой, буд­то бы сомне­ва­ясь, могут ли суще­ство­вать такие рели­ги­оз­ные сооб­ра­же­ния. Вой­дя в подъ­езд, на мгно­ве­ние замер­ла у смуг­лой две­ри, оби­той дос­ка­ми крест-накрест, как это рису­ют дети для сво­их доми­ков с тре­уголь­ны­ми кры­ша­ми и куд­ря­вым дымом из обя­за­тель­ных труб. При­кос­ну­лась рукой к ручке.

- Про­шу за мной, — пове­ла глад­ко при­че­сан­ной голо­вой, сде­ла­ла широ­ких два шага и сту­пи­ла на лестницу.

Квар­ти­ра рас­по­ла­га­лась на тре­тьем, пред­по­след­нем эта­же и напо­ми­на­ла что угод­но, но не иде­аль­ный вари­ант. Где-то в кон­це длин­но­го, стран­но рас­ши­ря­ю­ще­го­ся вдаль кори­до­ра све­ти­ла неяр­ко настоль­ная лам­па, выстав­лен­ная пря­мо на пол и кокет­ли­во убран­ная цве­та­стым плат­ком. По сте­нам тор­ча­ли страш­ные крю­ки, на каж­дом висе­ло что-то непо­нят­ное или мало­объ­яс­ни­мое: рези­но­вые шлан­ги, скру­чен­ные коль­цом, пласт­мас­со­вые сиде­нья от уни­та­за, шел­ко­вые тка­ни, рос­кош­ные про­дран­ные китай­ские зон­ти­ки от солн­ца и несколь­ко свер­ну­тых рулей от вело­си­пе­дов. Вело­си­пе­дов соб­ствен­но Люся не разглядела.

- Не обра­щая вни­ма­ния на дета­ли инте­рье­ра, — ска­зал Петр впол­го­ло­са, — тут, конеч­но, все ломать, все строить.

- Это что же это зна­чит – ломать? – отку­да-то из мра­ка воз­ник­ла груз­ная кни­зу жен­ская фигу­ра. – Это вы зачем такое мне тут гово­ри­те – ломать. Поди знай, что вы настро­и­те потом. Дому сто два­дцать лет, а они – ломать… Нету мое­го чело­ве­че­ско­го раз­ре­ше­ния, что­бы ломать, вот как. Будем зна­ко­мы, — не меняя агрес­сив­ной инто­на­ции ска­за­ла жен­щи­на, — меня Надь­ка Кома­ро­ва зовут. А вас? Новые хозя­е­ва, ха-ха.

Она рас­сме­я­лась и покру­ти­ла в воз­ду­хе матер­ча­той сум­кой цве­та ржи. Вне­зап­но рас­кры­ла ее и выну­ла дез­одо­рант в аэро­зо­ли. Побрыз­га­ла вокруг. Немед­лен­но запах­ло грозой.

Соня неж­но потре­па­ла ее по пле­чу и предложила:

- Может быть, пока­жем людям планировку?

- Да бога ради, — рас­сер­ди­лась Надь­ка Кома­ро­ва, — пока­зы­вай хоть что. Ты, Соня, рас­стра­и­ва­ешь меня. Не хоте­ла гово­рить, а ска­жу: ты, как из сво­е­го Иркут­ска при­е­ха­ла, про­сто оди­ча­ла. И лицо такое смур­ное, нехо­ро­шее. Навер­ня­ка пор­ча на тебе. Хочешь, выка­таю на яйцо?

- Боже мой, ну, сколь­ко мож­но, — Соня занерв­ни­ча­ла, ее лицо подер­ну­лось рябью, она силь­но про­ве­ла рукой свер­ху, как бы сти­рая её, предательскую.

- Из Иркут­ска, — Петр заин­те­ре­со­ван­но подал­ся впе­ред, — я там после пер­во­го кур­са в строй­от­ря­де был… Мно­го лет назад, конеч­но. Более два­дца­ти… Но рядом. С Иркутском.

- Вот как? – Соня смот­ре­ла рас­се­ян­но по сто­ро­нам, — наде­юсь, все про­шло удач­но. В стройотряде.

- Да, — пожал Петр пле­чом, — навер­ное, да.

- А ты мне не рас­ска­зы­вал про Иркутск, — Люся при­дви­ну­лась бли­же. Она пре­тен­до­ва­ла на то, что­бы знать о Пет­ре всё. – Там тоже какая-нибудь Элвира-Гизелла?

Петр, польщен­ный, рассмеялся.

- Почти. Потом обсу­дим, — пообе­щал, — сна­ча­ла с пло­ща­дя­ми озна­ко­мим­ся, хорошо?

И они озна­ко­ми­лись. Пло­ща­ди были огром­ны­ми. На бал­коне жили голу­би и вили гнез­до в гита­ре с трес­ну­той декой. На кухне пол был вскрыт и вид­не­лись мас­сив­ные брев­на пере­кры­тий веко­вой дав­но­сти – на сре­зе цвет они име­ли нежно-персиковый.

- В сле­ду­ю­щий раз при­дем с дизай­не­ром, — Петр поко­вы­рял паль­цем сте­ну в чер­ной от копо­ти побел­ке. – Если дамы не возражают.

Люся кив­ну­ла, чуть уплы­вая от зна­чи­мо­сти момен­та. Соня кив­ну­ла, запра­ви­ла за ухо тем­ную прядь волос. Надь­ка Кома­ро­ва поры­лась в сум­ке, выта­щи­ла малень­кую буты­лоч­ку вод­ки, откру­ти­ла проб­ку и сде­ла­ла глоток.

- Мне нра­вит­ся моя буду­щая квар­ти­ра, — ска­за­ла удо­вле­тво­рен­но, — а косо­ры­лые пус­кай к гребеням.

- А что Иркутск, — спро­си­ла потом все-таки Люся, сто­я­ли на ули­це, от розо­во­го зака­та ниче­го не оста­лось, небо каза­лось гроз­ным и напы­жи­лось низ­ки­ми обла­ка­ми, из таких обла­ков с рав­ной веро­ят­но­стью мог пой­ти и дождь и снег.

- Да ниче­го, Люсь. Хоро­шие вос­по­ми­на­ния. В лаге­ре жили, палат­ки, кост­ры, гита­ры, кома­ры, пита­лись чуть не под­нож­ным кор­мом. Сере­ди­на вось­ми­де­ся­тых, пере­строй­ка и пустые мага­зи­ны. Да и мага­зи­ны-то были дале­ко! И вот дев­чон­ка как-то при­хо­дит, блон­ди­ни­стая. Кто, гово­рит, ряжен­ки будет. И в бидоне про­тя­ги­ва­ет, домаш­няя такая ряжен­ка, с кор­кой свер­ху. Ну, мы ее съе­ли, конеч­но. Сожра­ли даже. Хоро­шая дев­чон­ка была, доб­рая. Но глу­пая, — почти по-бул­га­ков­ски закон­чил Петр.

Замол­чал. Вспо­ми­нал ли кора­бель­ные сос­ны, скульп­тур­но вылеп­лен­ные луго­вые цве­ты неви­дан­ной кра­со­ты, хищ­ную мош­ка­ру или блон­ди­ни­стую дев­чон­ку с неле­пым име­нем Пале­сти­на, спут­ни­цу корот­ких ночей. На руках пере­но­сил Петр ее через неглу­бо­кий овраг, пол­ный воды и лох­ма­тых шишек, раз­ме­рен­но шел даль­ше, и про­ва­ли­вал­ся вме­сте с ней сна­ча­ла в высо­кую тра­ву, спи­ной в игол­ки, а потом еще глубже.

Дев­чон­ка по-пти­чьи вскри­ки­ва­ла, обхва­ты­вая Пет­ра худы­ми рука­ми, закры­тые гла­за ее быст­ро-быст­ро дви­га­лись под тон­кой кожей век, и сме­я­лась она, так сме­я­лась. Как русал­ка, при­ду­мал моло­дой Петр, ей бы жем­чу­га в белые воло­сы, сереб­ря­ный хвост и судь­бу мор­ской царев­ны. Но ниче­го тако­го у дев­чон­ки Пале­сти­ны не было, и не знал Петр, что она через год будет мерт­вой, даже рань­ше – через девять меся­цев. Будет мерт­вой, такая царев­на, белые воло­сы на белой подуш­ке, пустой живот, а её лысо­го круг­ло­го­ло­во­го мла­ден­ца род­до­мов­ская нянь­ка уро­нит с пеле­наль­но­го сто­ли­ка, мла­де­нец не постра­да­ет. Бабуш­ка назо­вет его в честь мате­ри, Пале­сти­ной, пото­му что мла­де­нец ока­жет­ся девоч­кой, так ино­гда бывает.

- А хочешь, я тебя обра­дую, — Люся посту­ча­ла Пет­ру согну­тым паль­цем в грудь, как в дверь, — мы вче­ра Зое щен­ка купи­ли. Далматина.

- Ого, — ска­зал Петр.

- Двух на самом деле, — немно­го сму­ти­лась Люся, — там два бра­та оста­ва­лись. Они очень при­вя­за­лись уже друг к дру­гу. Пре­ступ­ле­ни­ем было бы разлучать.

Нако­нец пошел дождь. Пер­вый в году. Или вто­рой. Дождь съест снег, снег пре­вра­тит­ся в воду, вода запах­нет теп­лы­ми дня­ми и белы­ми ноча­ми, кото­рых нико­гда в горо­де не быва­ет, а вот поди ж ты.

Худож­ник: Мар­кос Чин