Почему я люблю русский язык

В дни сла­вян­ской пись­мен­но­сти и куль­ту­ры долг каж­до­го жур­на­ли­ста, редак­то­ра, копи­рай­те­ра, вели­ко­го писа­те­ля, не очень вели­ко­го писа­те­ля, кор­рек­то­ра и так далее сесть и подроб­но напи­сать, за что они бла­го­дар­ны рус­ско­му язы­ку. А то полу­ча­ет­ся неспра­вед­ли­во! Не покла­дая натру­жен­ных о кла­ви­а­ту­ру паль­цев мы кор­мим­ся за счет рус­ско­го наше­го язы­ка, а черк­нуть в его честь пару строк – это пусть Пушкин.

Когда я учи­лась в девя­том клас­се, к обще­школь­ным заня­ти­ям был добав­лен день, посвя­щен­ный осво­е­нию рабо­чих про­фес­сий, и каж­дый, допу­стим, чет­верг, мы обя­за­ны были тащить­ся на учеб­но-про­из­вод­ствен­ный ком­би­нат и там ста­но­вить­ся тока­рем. Не обя­за­тель­но, конеч­но, тока­рем. Неко­то­рым уда­ва­лось при­мкнуть к овла­де­нию блат­ной спе­ци­аль­но­стью – маши­но­пи­сью. Научить­ся печа­тать сле­пым спо­со­бом хоте­ла и я. Сидеть за элек­три­че­ской печат­ной машин­кой, наби­рать тек­сты и вяз­нуть в гро­хо­те. Ну, что же. Пода­ла заяв­ле­ние и всту­пи­ла в ряды соис­ка­те­лей, посколь­ку соот­вет­ство­ва­ла глав­но­му тре­бо­ва­нию – име­ла «пятер­ку» по рус­ско­му. «Для буду­щих маши­ни­сток нет ниче­го важ­нее хоро­ше­го рус­ско­го», — гово­ри­ли нам.

«У меня хоро­ший рус­ский, — рас­ко­ван­но ска­за­ла я, — я сце­на­рий для спек­так­ля писа­ла. И сло­ва к рок-опе­ре про закон Куло­на» (это правда).

Мы с дру­ги­ми соис­ка­тель­ни­ца­ми выстро­и­лись в шерен­гу вдоль дос­ки. Достой­ных опре­де­ля­ло авто­ри­тет­ное жюри. Созда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что здесь отби­ра­ют не дево­чек, кото­рые сле­ду­ю­щие два года будут моло­тить по кла­ви­шам допо­топ­ных агре­га­тов «Ятрань», а номи­нан­тов на пре­мию Нобе­ля. По литературе.

«Это все, конеч­но, хоро­шо», — кис­ло ска­за­ла учи­тель­ни­ца рус­ско­го язы­ка и назва­ла меня по фами­лии (деви­чьей, в ту пору я еще ни разу не выхо­ди­ла замуж), назва­ла меня по фами­лии. Не вижу смыс­ла ее скры­вать: «Это все хоро­шо, Каря­ки­на, ваши рок-опе­ры, — ска­за­ла учи­тель­ни­ца рус­ско­го язы­ка, ред­кой тол­щи­ны жен­щи­на, — но твоя пятер­ка… она… как бы это ска­зать… она слабоватая».

Сле­ду­ю­щие сорок минут она при­люд­но рас­ска­зы­ва­ла, что вот есть пятер­ки хоро­шие, с запа­сом проч­но­сти, а цена моей невы­со­ка, пото­му что я часто поз­во­ляю себе. И все соис­ка­те­ли на меня смот­ре­ли с оттен­ком пре­зре­ния, пото­му что их пятер­ки име­ли запа­сы; а зазнай­ка Ека­те­ри­на еще и доба­ви­ла: «Тебе дав­но пора быть серьез­нее, Ната­ша». И округ­ли­ла гла­за, буд­то бы это не она под­сте­ре­га­ла на про­шлой неде­ле стар­ше­класс­ни­ка Мак­си­ма с тем, что­бы узнать, где он живет. А потом невин­но попасть­ся ему на пути. Раз десять, а то и больше.

Ста­но­вить­ся серьез­ной я была направ­ле­на к шве­ям-мото­рист­кам, где мой лек­си­че­ский запас попол­нил­ся парой слов, но эффект­но упо­тре­бить ни одно из них воз­мож­но­сти так и не пред­ста­ви­лось. К при­ме­ру, рос­кош­ный гла­гол «осно­ро­вить». Он обо­зна­ча­ет – обре­зать. Хит­ро обре­зать, с умом, когда отме­рил семь раз, и уж потом. Где блес­нешь таким сло­вом, кого вве­дешь в фоне­ти­че­ский восторг?

Пре­по­да­ва­тель­ни­ца швей­но­го мастер­ства име­ла бога­тый педа­го­ги­че­ский опыт. Рань­ше она тру­ди­лась масте­ром-настав­ни­ком в жен­ской коло­нии ИК ‑15, где руко­во­ди­ла мас­со­вым поши­вом муж­ских тру­сов и кухон­ных поло­те­нец. Свою рабо­ту в коло­нии она люби­ла. Напри­мер, когда у швей­ной маши­ны сло­ма­лась игол­ка, воткнув­шись в ноготь тро­еч­ни­цы Пет­ро­вой, пре­по­да­ва­тель­ни­ца со свет­лой улыб­кой отки­ну­лась на спин­ку сту­ла и ска­за­ла: «Пом­ню, у нас одной палец вооб­ще нафиг ото­рва­ло. Кри­ку было! Но все к луч­ше­му – так ее на ДС ста­ли выпус­кать». Меч­та­тель­но помол­ча­ла и доба­ви­ла: «Дол­го­сроч­ные сви­да­ния, значит».

Вот так меня на вре­мя раз­лу­чи­ли с рус­ским язы­ком, и не ска­зать ведь, что состра­чи­вая дета­ли рекорд­но по урод­ству жен­ско­го хала­та, я упор­но твер­ди­ла про себя стро­ки Лер­мон­то­ва. Ника­ко­го Лер­мон­то­ва, зато груп­па юных швей с инте­ре­сом при­слу­ши­ва­лась к рас­ска­зам хули­ган­ки и ниги­лист­ки Але­ши­ной, кото­рую дирек­тор УПК оха­рак­те­ри­зо­ва­ла так: «И помни­те, пока в наших сте­нах учат­ся такие про­сти­тут­ки, как Але­ши­на, нам не занять достой­но­го места в рай­оне». Але­ши­на в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва про­сти­тут­кой не была, но зато каж­дую пере­ме­ну коло­ти­ла в туа­ле­те какую-нибудь отбив­шу­ю­ся от стаи маши­ни­сточ­ку, или, не при­ве­ди гос­подь, медсестру.

Але­ши­ну боя­лись. Когда она шла по кори­до­ру, захло­пы­ва­лись две­ри и по углам раз­бе­га­лись девоч­ки-при­пе­воч­ки и даже маль­чи­ки-коло­коль­чи­ки. Она носи­ла в кар­мане кас­тет, по-насто­я­ще­му пила вод­ку (немно­го) и уме­ла курить.

Как-то Але­ши­на полю­би­ла. И не абы кого, а отца сво­ей сосед­ки по пар­те, писа­но­го кра­сав­ца трид­ца­ти пяти древ­них лет. То была страш­ная исто­рия, с фаль­ши­вы­ми суи­ци­да­ми и насто­я­щи­ми под­мет­ны­ми пись­ма­ми, кото­ры­ми Але­ши­на пыта­лась раз­ру­шить семей­ное постро­е­ние сво­е­го «пред­ме­та», тем самым обра­тив его лучи­стый взгляд к себе. Инте­рес­но, что пись­мо Але­ши­на попро­си­ла напи­сать меня, тяже­лой рукой напра­вив на невер­ный путь лите­ра­тур­но­го негра.

В пись­ме я кон­до­вым язы­ком бро­шю­ры «мораль­ные прин­ци­пы стро­и­тель­ства ком­му­низ­ма» изла­га­ла, что вот в то вре­мя, когда вся стра­на, как боль­шой дом, рас­пах­ну­ла окна, что­бы вывет­рить пере­жит­ки эпох, неко­то­рые мужья домо­га­ют­ся до школь­ниц, а то и подав­но. Отлич­но пом­ню, что сло­во «подав­но» никак не соче­та­лось с общей атмо­сфе­рой тек­ста, но я все рав­но его напи­са­ла, печат­ны­ми рус­ски­ми бук­ва­ми, что­бы никто не дога­дал­ся, а заглав­ную бук­ву «У» мы выстриг­ли из лите­ра­тур­ной газе­ты, там была. Вышло ужас­но. Але­ши­ной очень понравилось.

«Ты, это, — ска­за­ла Але­ши­на почти ува­жи­тель­но, — если тебя кто тро­нет, ты сра­зу ко мне». И я бла­го­дар­но кив­ну­ла. Это было признание.

Пись­мо было отправ­ле­но, и что-то там, думаю, бур­ное про­ис­хо­ди­ло в семье бед­но­го кра­сав­ца-отца, но к Але­ши­ной он, разу­ме­ет­ся, не обра­тил лучи­сто­го взгля­да, да она уже не очень хоте­ла, так как уеха­ла с кру­тым мото­цик­ли­стом в путе­ше­ствие по Рос­сии. Это полу­чи­лось неожи­дан­но. Тем вре­ме­нем сама швей­ная пре­по­да­ва­тель­ни­ца закру­ти­ла сума­сшед­ший роман с руко­во­ди­те­лем моло­дых тока­рей, худым муж­чи­ной с тем­ным лицом потом­ствен­но­го алко­го­ли­ка. Она ста­ла появ­лять­ся в лич­но­го шитья ярких пла­тьях, на шее забле­сте­ли бусы (чеш­ская бижу­те­рия «ябло­некс»). Потря­сен­ный таким ренес­сан­сом, глав­ный токарь не упал в грязь лицом, но сма­сте­рил мини­а­тюр­ный тюль­пан из поло­сы желе­за, и с честью вру­чил сво­ей подру­ге. Вот это были дела!

Пока в швей­ном цеху воз­ни­ка­ли и руши­лись миры, кри­во стро­чи­лись зана­вес­ки и с душою — любов­ные запи­соч­ки, каби­нет маши­но­пи­си бук­валь­но про­зя­бал в уны­лом трес­ке и тон­нах бума­ги. Маши­ни­сточ­ки выска­ки­ва­ли нару­жу, зажи­ма­ли уши рука­ми и ныли на тему «голо­ва болит и в гла­зах все пры­га­ет». А как вы дума­ли, милые мои, с твер­ды­ми пятер­ка­ми по рус­ско­му, — хоте­ла ска­зать я, но не гово­ри­ла, пото­му что чего же. Не нам, шве­ям, бить лежачих.

Так что рус­ский язык я люб­лю дав­но. Он для меня все – рабо­чий инстру­мент, успо­ко­и­тель­ное сред­ство, весе­ля­щее зелье и опо­ра в труд­ной жиз­нен­ной ситу­а­ции. Быва­ло, и скуч­но, и груст­но, и неко­му руку подать, а вспом­нишь что-нибудь гени­аль­ное типа «инда взо­пре­ли ози­мые», и ста­но­вит­ся весе­лее. Да пре­бу­дут с нами со все­ми трид­цать три бук­вы кирил­ли­че­ско­го алфа­ви­та, да не сотрут­ся они на кла­ви­а­ту­рах, да не про­па­дет из воз­мож­но­стей айфо­на наби­рать «ё», во веки веков.