Зима в квартирах. Глава 23

Елена

Ты зна­ешь, ока­зы­ва­ет­ся, чрез­вы­чай­но вер­ное выра­же­ние – зати­шье перед бурей. Пра­виль­ное, точ­ное. Муж послед­ние две неде­ли по чет­вер­гам нахо­дил­ся дома, мне очень про­сто ска­зал, что раз­ру­гал­ся с мамой и пря­мо не может ее видеть, это веч­ное недо­воль­ство, оби­ды, упре­ки, и ты зна­ешь, доба­вил он, ты зна­ешь, у нее дышать нечем, все заня­ла рас­са­дой, рас­са­да жрет кис­ло­род со страш­ной силой.

А ты ниче­го не пута­ешь, миро­лю­би­во уточ­ни­ла я, вро­де бы там что-то наобо­рот с рас­те­ни­я­ми, они погло­ща­ют угле­кис­лый газ, выде­ля­ют водо­род. Пере­пу­та­ла назва­ния, а не муд­ре­но, вол­но­ва­лась силь­но, сдерживалась.

Водо­род! – захо­хо­тал он очень непри­ят­но, — водо­род, еще ска­жи – фос­фор или уран.

И ушел на кух­ню, швар­кать двер­цей холо­диль­ни­ка, на самом деле он ниче­го не ест. Если меня рядом нет, выкла­ды­ва­ет свою пор­цию обрат­но в кастрюль­ку, если я рядом – мнет по тарел­ке, тай­но выбра­сы­ва­ет в сал­фет­ку, потом в мусор­ное ведро.

У меня в дет­стве нянь­ка была, так мама слу­чай­но ее сум­ку уро­ни­ла в перед­ней, отту­да гру­да сверт­ков выпа­ла, что-то мяг­кое, увер­ну­тое в поло­тен­чи­ки. Одно поло­тен­чи­ко раз­вер­ну­лось, и на пол ссы­па­лась греч­не­вая каша с тушен­кой, наш ужин, нянь­ка при­пас­ла немно­го себе.

Так вот, доро­гая, ниче­го не ест. Запе­ка­ла его люби­мой сем­ги, изжа­ри­ва­ла цып­лен­ка-таба­ка, даже близ­ко не подо­шел, даже вил­кой не поко­вы­рял, ела сама, дави­лась. Смот­реть на него страш­но, осу­нул­ся, кру­ги под гла­за­ми не синие, а ско­рее – крас­ные, баг­ро­вые, руки тря­сут­ся, глаз дер­га­ет­ся, фра­зы не скла­ды­ва­ют­ся. Начи­на­ет гово­рить, на полу­сло­ве замол­ка­ет, рукой машет, лад­но, потом, потом. Пытал­ся изоб­ра­жать спо­кой­ствие, мно­го читал, сво­е­го люби­мо­го Ору­эл­ла достал из стел­ла­жа, смот­рел ново­сти и спор­тив­ный канал; сего­дня вече­ром при­шел – и я поня­ла, что зати­шью конец.

При­шел, взбу­до­ра­жен­ный, взвин­чен­ный, при­нес бутыл­ку крас­но­го Лам­брус­ко, я люб­лю это вино. Давай выпьем, пред­ло­жил с поро­га, мы с тобой сто лет вме­сте не выпи­ва­ли. Про­сто не семья, а ано­ним­ные алко­го­ли­ки. Мы выпи­ли, почти не раз­го­ва­ри­ва­ли, но без напря­же­ния, зна­ешь, теле­ви­зор фоном, я бы даже ска­за­ла, это был самый душев­ный вечер за сколь­ко там вре­ме­ни, пол­го­да? За зиму, ты права.

Ну вот, выпи­ли вино, он вдруг гово­рит: про­го­ло­дал­ся ужас­но, а у нас нет ниче­го съедобного?

Я обра­до­ва­лась, очень обра­до­ва­лась, мет­ну­лась к холо­диль­ни­ку, как же нет, как же нет съе­доб­но­го, и рыба оста­лась, и кусок яблоч­но­го пиро­га, и суп гриб­ной, у меня хоро­ший гриб­ной суп. И рас­кла­ды­ваю, зна­чит, по тарел­кам, таре­лоч­кам, хлеб наре­за­ла, сал­фет­ку даже сло­жи­ла празд­нич­но, птичкой.

И вот делаю я это все, делаю, мель­те­шу, рука­ми-нога­ми шеве­лю уско­рен­но, выста­ви­ла на под­нос, еще и огур­цов с поми­до­ра­ми. Иду с под­но­сом. В гости­ной нет его, пыта­юсь загля­нуть в спаль­ню, дверь на ключ закры­та, у нас от ста­рых жиль­цов две­ри оста­лись, хоро­шие две­ри, с вит­ра­жа­ми, и все зам­ки клю­ча­ми снабжены.

Под­нос отбро­си­ла, стек­ло раз­би­ла пепель­ни­цей из како­го-то поде­лоч­но­го кам­ня, я же воз­об­но­ви­ла куре­ние, ты зна­ешь. Раз­би­ла стек­ло, про­су­ну­ла руку, кое-как откры­ла замок изнут­ри, билась лбом, пото­му как труд­но было сооб­ра­зить, в какую сто­ро­ну кру­тить ключ. Зашла, ворва­лась, серд­це коло­тит­ся, голо­ва кру­жит­ся, он сидит на нашей кро­ва­ти, поверх клет­ча­то­го пле­да, дер­жит в руках мой пле­те­ный ремень, гово­рит совер­шен­но без­раз­лич­но: ну и зря ты стек­ло раз­би­ла, видишь, я даже сооб­ра­зить не могу, что куда надо при­вя­зы­вать, я даже встать не могу, я даже раз­го­вор про­дол­жить не могу.

И замол­чал. Я ремень забра­ла, села рядом, вро­де бы как надо что-то ска­зать, а мне нечего.

Вста­ла, собра­ла с пола — рыба, хлеб, салат.

Игорь

Неиз­ле­чи­мо боль­ной Зиг­мунд Фрейд ска­зал сво­ей доче­ри Анне 1 сен­тяб­ря 1939 года: «Так или ина­че, это моя послед­няя вой­на». Непо­нят­но, отку­да у меня в каби­не­те взя­лась эта кни­га, вос­по­ми­на­ния доче­ри Анны и каких-то дом­ра­бот­ниц, забы­ли кли­ен­ты, оста­ви­ла убор­щи­ца? Не пом­ню лица убор­щи­цы, вижу ее два­жды в день, хотя это не пока­за­тель – моя память.

Пре­иму­ще­ствен­ное коли­че­ство вре­ме­ни я про­во­жу в поло­же­нии сидя, лок­ти на сто­ле, под­бо­ро­док упи­ра­ет­ся в ладо­ни, взгляд упи­ра­ет­ся в стол, в голо­ве пусто­та, но ско­рее вру, в голо­ве – сумбур.

Про­тя­ги­ваю руку, откры­ваю верх­ний ящик сто­ла, достаю таб­лет­ку барал­ги­на и гло­таю её, пред­ва­ри­тель­но раз­же­вав. Таб­лет­ка горь­ко кро­шит­ся, крош­ки застре­ва­ют меж­ду зубов, но так я пыта­юсь спра­вить­ся с тупой болью, что воз­ни­ка­ет в цен­тре груд­ной клет­ки и рас­тет, рас­про­стра­ня­ет­ся вниз, вверх и в сто­ро­ны, есть такое меди­цин­ское опре­де­ле­ние – ирра­ди­и­ру­ет. Так вот, каче­ствен­но ирра­ди­и­ру­ет, я тянусь за барал­ги­ном, после при­е­ма не воз­ни­ка­ет облег­че­ния, да его и не может воз­ник­нуть, да я и не надеюсь.

Пыта­юсь вести себя пра­виль­но, рез­ко встаю, рас­па­хи­ваю окно, воз­дух холод­ный, кру­гом снег, это совсем не похо­же на вес­ну, глу­бо­ко дышу, даже делаю какие-то рыв­ки рука­ми, совер­шаю дело­вые звон­ки, дого­ва­ри­ва­юсь о встре­чах, отме­чаю встре­чи в кален­да­ре. Раз­го­ва­ри­ваю с нуж­ны­ми людь­ми, сме­юсь в нуж­ных местах, выра­жаю сожа­ле­ние нехват­кой вре­ме­ни, согла­ша­юсь, что отлич­но будет встре­тить­ся, поси­деть. Выхо­жу на ули­цу, при­ни­маю неза­ви­си­мый вид, иду пеш­ком, я занят, очень занят, у меня столь­ко дел. Мет­ров через три­ста, навер­ное, а может быть, сто, а может быть, десять – раз­во­ра­чи­ва­юсь и воз­вра­ща­юсь, сажусь за стол, став­лю лок­ти, кла­ду на них подбородок.

Ах да, офис я закры­ваю с само­го начала.

Соня

Читаю пись­мо Филип­по­ва, хоро­шее пись­мо, мно­го спра­ши­ва­ет о моей рабо­те, настро­е­нии, даже пого­де, в кон­це пост­скрип­тум: есть веро­ят­ность полу­че­ния ново­го гран­та, в таком слу­чае, с октяб­ря теку­ще­го года пред­сто­ит рабо­та во фран­цуз­ской кли­ни­ке, и не хоте­ла бы я поехать с ним.

Отве­та пока не пишу, пока не знаю, хоте­ла бы я. Мне нра­вит­ся моя жизнь сей­час, это такое при­ят­ное чув­ство, ока­зы­ва­ет­ся, я и забы­ла. Мне нра­вят­ся мои новые фан­та­зии, в них при­сут­ству­ет Еле­на, она ходит, гово­рит и каса­ет­ся меня

Очень рас­счи­ты­ваю на комис­си­он­ные с этой сдел­ки, долж­ны полу­чить­ся непло­хи­ми, и я знаю, как рас­по­ря­жусь ими – уеду отды­хать, хочу в Ита­лию, в Рим, шен­ген­ская виза у меня откры­та, ника­ких про­блем. Там уже теп­ло, насто­я­щая вес­на, буду есть мест­ные блю­да, пить мест­ные напит­ки, целый день ходить по горо­ду и рас­смат­ри­вать его.

Нота­ри­ус на пло­ща­ди Рево­лю­ции обыч­но назна­ча­ет про­дол­жи­тель­ные меро­при­я­тия на вто­рую поло­ви­ну дня, так удоб­нее, наше вре­мя было сем­на­дцать-ноль-ноль, что­бы без помех.

Но все пошло вкривь и вкось, Надь­ка Кома­ро­ва еще утреч­ком заяви­ла, что «ниче­го нико­му не под­пи­шет, еже­ли спер­во­на­ча­лу у меня не будет орде­ра на новое жилье, вот так!», и повто­ря­ла эту бели­бер­ду без оста­нов­ки мне в теле­фон, ордер, ордер.

«Знаю, хочешь меня — в ебе­ня, в ебе­ня», — сочи­ни­ла она прак­ти­че­ски сти­хо­тво­ре­ние, про­сто поэт песен­ник, но Надь­ка – это был про­лог, как оказалось.

При­ем­ная нота­ри­уса, до назна­чен­но­го вре­ме­ни – два­дцать минут, я вос­пи­тан­но раз­вле­каю сво­их милей­ших кли­ен­тов бесе­дой, Надь­ка Кома­ро­ва, для важ­но­сти при­на­ря­див­ша­я­ся в муж­скую ондат­ро­вую шап­ку, буб­нит про ебе­ня, две семьи еще, каж­дая состо­ит из мате­ри и доче­ри, тихо пере­го­ва­ри­ва­ют­ся и вдруг одна из жен­щин пла­чет, на ров­ном месте пла­чет. Такая спо­кой­ная жен­щи­на, пять­де­сят вось­мо­го года рож­де­ния, пас­порт номер такой-то, выдан тогда-то, и она плачет.

«Про­сти­те, — гово­рит, — ведь вся моя жизнь про­шла в этой квартире».

А ее дочь, злая девуш­ка лет трид­ца­ти, отве­ча­ет: «Пло­хая у тебя была жизнь».

Я пыта­юсь сооб­ра­зить, кто имен­но из жен­щин – близ­кая подру­га Кати­ной род­ствен­ни­ца Сера­фи­мы Гоцу­ляк, над­зи­ра­тель­ни­цы в тюрь­ме, но не полу­ча­ет­ся. Злая девуш­ка тем вре­ме­нем заку­ри­ва­ет пря­мо в при­ем­ной, все на нее шипят и гла­ва корей­ско­го кла­на с име­нем Пак Им Су дела­ет заме­ча­ние, его воро­бьи­ное чири­ка­нье вызы­ва­ет Надь­кин смех, выхо­жу на крыль­цо — опять холод­но и ночью обе­ща­ли снег.

Надь­ка Кома­ро­ва тоже выхо­дит на крыль­цо и радост­но гово­рит, что забы­ла дома справ­ки из гор­све­та и гор­га­за. Я сви­ре­пею, пихаю ее в маши­ну, пры­гаю за руль, мы едем за справками.

Воз­вра­ща­ем­ся, захо­дим в каби­нет. Жен­щи­на пять­де­сят вось­мо­го года рож­де­ния вдруг совер­шен­но хам­ски выры­ва­ет у меня из рук дове­рен­ность на сбор доку­мен­тов, и кри­чит, что я хочу ее обла­по­шить, объ­его­рить, и пусть я эту дове­рен­ность анну­ли­рую немед­лен­но, вот как хочу!.. «Не буду ниче­го под­пи­сы­вать, — кри­чит, — вы меня за дуру принимаете!».

Нота­ри­ус смот­рит зве­рем, она не при­вет­ству­ет сцен, что понятно.

«Про­шу вас поки­нуть мой каби­нет», — очень холод­но гово­рит. Стро­гая, у нее в помощ­ни­ках сын и невест­ка, жена сына. Так вот, сына она уво­ли­ла пол­го­да назад. Не справ­ля­ет­ся, ска­за­ла, про­сто бал­ласт какой-то. Невест­ка про­дол­жа­ет рабо­тать, хоро­шая девоч­ка, серьез­ная, и ей очень идут очки.

Воз­вра­ща­ем­ся в при­ем­ную, я пыта­юсь объ­яс­нить кли­ен­там, что они не риску­ют ничем, дове­рен­ность дает пра­во толь­ко соби­рать справ­ки и все такое, жен­щи­на пять­де­сят вось­мо­го года рож­де­ния почти согла­ша­ет­ся, но тут опять всту­па­ет Надь­ка и про­из­но­сит сло­во «ордер». Я роюсь в доку­мен­тах. Делаю пау­зу. Не могу объ­яс­нить, про­сто не могу объ­яс­нить, как это мог­ло про­изой­ти – нету как раз того само­го дого­во­ра, что утреч­ком еще тре­бо­ва­ла Надь­ка Кома­ро­ва, я пре­крас­но пом­ню, как сло­жи­ла его в серую пап­ку с лого­ти­пом Ген­ри­ха, как пап­ку при­со­во­ку­пи­ла ко всем осталь­ным документам.

Надь­ка важ­но садит­ся, заки­нув ногу за ногу, поправ­ля­ет ондат­ро­вую шапку.

«Не под­пи­шу», — наг­ло говорит.

Зво­ню Ген­ри­ху в офис. Катя груст­но отве­ча­ет «Риэл­тор­ское агент­ство Про­спект, доб­рый день».

Слу­ша­ет меня, потом так же груст­но при­зна­ет­ся, что выну­ла серую пап­ку и отло­жи­ла вон.

«Поду­ма­ла, что ты пере­пу­та­ла. Это же сле­ду­ю­щая сдел­ка, она у тебя на зав­тра намечена».

О, Катя, про­шу я, при­ве­зи мне ее, пожа­луй­ста, я не пере­пу­та­ла, она мне нуж­на сей­час, сейчас!

Катя груст­но обе­ща­ет немед­лен­но выехать. «Так­си возь­му», — без­раз­лич­но говорит.

Надь­ка Кома­ро­ва страш­но доволь­на, смот­рит на корей­цев свы­со­ка, корей­цы пере­го­ва­ри­ва­ют­ся, доч­ки-мате­ри скуч­ли­во изу­ча­ют образ­цы типо­вых дого­во­ров на стен­де и перешептываются.

«А я зна­е­те, чего на све­те нена­ви­жу про­сто лютой нена­ви­стью, — гром­ко про­из­но­сит Надь­ка, все мол­чат, — а я нена­ви­жу чече­нов и тех, кто с ними».

При этом она страш­но тара­щит­ся на корей­ский клан, давай понять, что вот они точ­но с чече­на­ми каким-то обра­зом. Зво­нит поку­па­тель, Петр, уточ­ня­ет, все ли в поряд­ке и может ли он уже подъ­е­хать с день­га­ми. Минут через трид­цать, отве­чаю я.

Надь­ка Кома­ро­ва доста­ет из сум­ки тер­мос с широ­ким гор­лом и выпи­ва­ет содер­жи­мое. Это кури­ный суп, объ­яс­ня­ет потом. Вхо­дит Катя, печаль­ная, очень блед­ная, гла­за про­ва­ли­лись, про­тя­ги­ва­ет мне пап­ку и садит­ся на крес­ло рядом с копи­ро­валь­ным авто­ма­том. Надь­ка Кома­ро­ва влаж­но откаш­ли­ва­ет­ся и гово­рит, что мож­но, мож­но идти, да толь­ко справ­ки из гор­све­та и гор­га­за мы слу­чай­но взя­ли просроченные.

«Как-то я про­мах­ну­лась, — объ­яв­ля­ет она буд­то бы в надеж­де на похва­лу, — а ты Соня, не проверила!».

«Как не про­ве­ри­ла, — не верю сво­им ушам, — про­ве­ря­ла, акту­аль­ные справки!».

«Ну да, ты про­ве­ри­ла, а я потом их под­ме­ни­ла, — при­зна­ет­ся безум­ная Надь­ка Кома­ро­ва, она под­пры­ги­ва­ет от воз­буж­де­ния на мяг­ком диван­чи­ке, — под­ме­ни­ла, что­бы ты меня в ебе­ня не отправила».

Так, гово­рю я, так, ну что же, соби­ра­ем­ся и едем за пра­виль­ны­ми справ­ка­ми. Кто-то за справ­ка­ми, а кто-то – в ебе­ня. Надь­ка гро­зит мне паль­цем цве­та асфальта.

Нота­ри­ус выгля­ды­ва­ет из-за две­ри, хоро­шая дверь ита­льян­ско­го шпо­на (ау, город Рим!), поправ­ля­ет высо­ко взби­тую при­чес­ку из бакла­жан­ных куд­рей: «Ген­рих очень меня про­сил занять­ся вами все же», — она под­чер­ки­ва­ет «все же». Я мол­чу, ожи­даю завер­ше­ния фразы.

«И я пред­ла­гаю начать. Пока я рабо­таю с аген­том и име­ю­щи­ми­ся доку­мен­та­ми, пусть кто-то зай­мет­ся достав­кой недо­ста­ю­щих бумаг. Про­шу в кабинет».

Нота­ри­ус стре­ми­тель­но уда­ля­ет­ся, дверь ита­льян­ско­го шпо­на совер­ша­ет коле­ба­тель­ные движения.

«Я съез­жу, — груст­но гово­рит Катя, — все рав­но так­си еще не отпу­сти­ла. Где лежит-то там».

«Да где-где, пря­мо акку­рат на поро­ге и томят­ся, спра­воч­ки мои», — Надь­ка Кома­ро­ва совер­шен­но счаст­ли­ва, навер­ное, такой зна­чи­тель­ной фигу­рой и вер­ши­тель­ни­цей судеб она не ощу­ща­ла себя мно­го лет.

Тина

Вче­ра бан­ко­мат в тор­го­вом цен­тре про­гло­тил мою кар­ту и без воз­вра­та, не выдал ни копей­ки денег, зато удач­но спи­сал их со сче­та; я так разо­зли­лась, что пну­ла глу­пую гру­ду желе­за изо всех сил ногой, немно­го оца­ра­па­ла сапог, ушиб­ла палец. Сто лет пыта­лась дозво­нить­ся до отде­ла тех­ни­че­ской под­держ­ки, ора­ла в труб­ку. Уста­ла, при­сло­ни­лась к стек­лян­но­му аптеч­но­му при­лав­ку, мимо пооди­ноч­ке и групп­ка­ми шли люди.

Спа­сать кар­ту при­е­хал тол­стый инже­нер, про­сто гора жира, раз­ме­ра­ми не усту­пал бан­ко­ма­ту, а то и пре­вос­хо­дил. На меня смот­рел поче­му-то с испу­гом, и уши у него дви­га­лись. Напом­нил мне Мар­фи­но­го дур­ко­ва­то­го бра­тиш­ку Жень­ку, толь­ко вот не знаю – чем. Знаю. Жень­ка ино­гда тоже смот­рел на меня с испугом.

Во вре­мя рабо­ты тол­стый инже­нер мол­чал, одыш­ли­во пых­тел, на про­ща­ние ска­зал: для воз­вра­та оши­боч­но тра­чен­ных средств вам при­дет­ся про­ехать в офис, с под­твер­жда­ю­щи­ми документами.

Чудес­но, чуть не плю­ну­ла я ему в лицо, чудес­но, еще и в банк! Не поеду я в ника­кой ваш банк!

Инже­нер ужас­но рас­крас­нел­ся, стал наби­рать чей-то номер, бан­ков­ско­го началь­ни­ка, гово­рил в труб­ку, а я про­дол­жа­ла виз­жать, я умею пре­крас­но виз­жать, обла­даю навы­ка­ми. Люди, иду­щие мимо, с инте­ре­сом при­слу­ши­ва­лись, неко­то­рые останавливались.

В банк все же поехать при­шлось, инже­нер ока­зал­ся за рулем вполне кон­ди­ци­он­ной «Аudi А6», «аудю­хи», как ска­за­ла бы Мар­фа, гос­по­ди, когда же пере­ста­ну вспо­ми­нать об иркут­ском кош­ма­ре. Еха­ли, я вдруг ска­за­ла инже­не­ру: а ведь сего­дня чет­верг, он испу­ган­но кив­нул, лицо мно­го­слой­но заколыхалось.

Чет­верг, это Гошин день, я нико­гда не обма­ны­ваю, все­гда выпол­няю обя­за­тель­ства, и раз его день — чет­верг, то в чет­верг он полу­ча­ет меня, два часа, секс и непре­мен­ные раз­го­во­ры; послед­ние несколь­ко недель Гоша не появ­лял­ся. Знаю, знаю, обыч­ное дело – пыта­ет­ся от меня отвы­кать, жить без, справ­лять­ся, ожи­да­ла подоб­но­го раз­ви­тия собы­тий, ну что ж.

Тол­стый инже­нер смеш­но пых­тел, обра­ти­ла вни­ма­ние, как дале­ко назад отстав­ле­но его сиде­нье — место для живо­та; кста­ти, ниче­го не имею про­тив тол­стых инже­не­ров и даже чрез­мер­но тол­стых. Поня­ла про себя дав­но: если это не осо­бен­ный для меня муж­чи­на, не име­ет ника­ко­го зна­че­ния, кто.

Мне не нуж­но спе­ци­аль­но думать о нем, так или ина­че, он все­гда при­сут­ству­ет, вста­ешь утром, при­ни­ма­ешь душ, укла­ды­ва­ешь воло­сы, обво­дишь губы крас­ным, гла­за чер­ным, про­во­дишь день, вече­ром сни­ма­ешь обувь на каб­лу­ках, он здесь, и все­гда был.

После звезд­но­го при­бы­тия его ста­рой жены в Иркутск Мар­фа заяви­ла мне со зна­ни­ем дела, она же про­сто соба­ку съе­ла в таких вещах, доб­рая Мар­фа, заяви­ла: не рас­ка­ча­ешь его, из семьи не выта­щишь. Ах, Мар­фа, какое мне дело до его семьи. Есте­ствен­но, не ста­ла ниче­го объ­яс­нять, гово­рить лиш­ние сло­ва, если кому-то и рас­ска­за­ла бы, точ­но не ей.

Бол­га­рин Ангел по одной из про­фес­сий – меха­ник, так он как-то рас­ска­зы­вал про пла­сти­че­ские дефор­ма­ции — это дефор­ма­ции, при­во­дя­щие к оста­точ­но­му изги­бу после уда­ле­ния внеш­ней нагруз­ки. У меня отлич­ная память иногда!

Осо­бен­ный для меня муж­чи­на ушел, а я дефор­ми­ро­ва­лась, оста­точ­но изо­гну­лась, нет у меня фор­мы, нет у меня содер­жа­ния, а есть толь­ко цель – оста­вать­ся в его жиз­ни, любов­ни­цей, дру­гом, сосед­кой, убор­щи­цей подъ­ез­да, бан­щи­цей, чистиль­щи­цей сапог, ликом ико­ны, тру­пи­ком мухи на лип­кой лен­те. Где ты, Ф., ау. Я без ума от тебя, ну ты знаешь.

Гоша отли­чал­ся про­сто-таки порт­рет­ным сход­ством с ним, тем и хорош, тем и плох. Забав­но, какое у меня сего­дня ров­ное настро­е­ние, ров­но-при­под­ня­тое даже, ниче­го обще­го с раз­дрыз­гом и уны­ни­ем про­шлых дней, когда я пере­дви­га­лась, как робот, откры­ва­ла рот, как крыш­ку мусор­но­го бака, и мыс­ли воро­ча­лись сну­лы­ми рыбами.

У моей тет­ки, Ван­ды Доми­сла­вов­ны, был боль­шой аква­ри­ум с исклю­чи­тель­но бла­го­род­ны­ми уару, им пола­гал­ся сба­лан­си­ро­ван­ный раци­он, кис­ло­род­ный кон­цен­тра­тор и полез­ные водо­рос­ли. Ф. неожи­дан­но пода­рил рыб­ку, при­нес в бан­ке – кра­си­вая, тем­но-корич­не­вая с вспо­ло­ха­ми оран­же­во­го на боках, каза­лось, она под­све­чи­ва­ет­ся изнут­ри. Рыба назы­ва­лась аст­ро­но­тус, была с поче­стя­ми пере­се­ле­на в аква­ри­ум и за пер­вые же сут­ки съе­ла всех сво­их новых дру­зей, тет­ки­ных питомцев.

Реаль­но про­гло­ти­ла она не всех, но искром­са­ла каж­дую, мерт­вые бла­го­род­ные рыб­ки пла­ва­ли с рас­пле­та­ю­щи­ми­ся лен­та­ми кишок; театр жесто­ко­сти, ска­зал Ф., и побе­щал испра­вить ситу­а­цию, но в тот рыб­ный день мы виде­лись послед­ний раз.

Отно­си­тель­но послед­ний, конеч­но. Послед­ний раз в сезоне.

Тет­ка была раз­гне­ва­на, выста­ви­ла меня из дома, смеш­но вспом­нить! Вещей был один ядо­ви­то-жел­тый сак­во­яж с угла­ми, око­ван­ны­ми желе­зом, ста­рый пла­ву­чий чемо­дан – гово­ри­ла Мар­фа. Тет­ка кри­ча­ла, что я опо­зо­ри­ла семью и доро­гие покой­ни­ки семьи пла­чут на небе­сах от сты­да и боли. Она люби­ла ввер­нуть про стыд и боль, а уж доро­гие покой­ни­ки семьи про­сто не схо­ди­ли с язы­ка, не знаю, име­ла ли она в виду толь­ко свою бед­ную дочь, или еше мою мать. В уни­ве­ров­скую обща­гу я не вер­ну­лась. День озна­ме­но­вал для меня нача­ло новой эпо­хи – эра Рыб сме­ни­лась эрой Водо­лея, я из бла­го­род­но­го уару, кото­рым нико­гда осо­бен­но и не была, пре­вра­ти­лась в хищ­но­го аст­ро­но­ту­са. Или акулу.

Пожа­луй, аку­ла мне милее. У нее такой стиль­ный плав­ник. А с тет­кой мы поми­ри­лись, чуть поз­же. Она даже почти про­ще­ния про­си­ла, насколь­ко хва­ти­ло сил, так сов­па­ло, что когда я вер­ну­лась из Аме­ри­ки, она где-то жила на высел­ках, уже очень боле­ла, а квар­ти­ру мне назло заве­ща­ла како­му-то уро­ду из соци­аль­ной служ­бы, и урод ее, конеч­но же, мгно­вен­но высе­лил. Я не люб­лю вспо­ми­нать об этом, и тет­ка, при всей ее нена­ви­сти ко все­му живу­ще­му, не заслу­жи­ла вот тако­го – уми­рать в черт-те каком гно­и­ще с про­ку­шен­ны­ми от боли губа­ми и в цен­тре соб­ствен­но­го крика.

Тем вре­ме­нем тол­стый инже­нер бла­го­по­луч­но при­пар­ко­вал свой авто­мо­биль к парад­но­му бан­ков­ско­му подъ­ез­ду, убран­но­му в мра­мор. У рос­кош­ных две­рей пинал бал­ду высо­кий муж­чи­на в тем­но-синем доро­гом костю­ме. Тол­стый инже­нер, заи­ка­ясь, начал рас­ска­зы­вать ему о том, что сей­час кли­ент­ка будет удо­вле­тво­ре­на и вопрос решен.

Кли­ент­ка (ха!) рас­сте­ги­ва­ла плащ, кноп­ку за кноп­кой. У меня хоро­ший кожа­ный плащ, купи­ла в Ита­лии про­шлой осе­нью, нача­ла с верх­ней кноп­ки, под­дев ее ука­за­тель­ным паль­цем. Пер­вая, вто­рая, тре­тья, синий костюм уже не слу­шал инже­не­ра, даже ото­дви­нул его в сто­ро­ну. Чет­вер­тая. Пятая. Шестая. Взя­ла обе полы, одну в левую руку, дру­гую в пра­вую, потя­ну­ла, плащ при­воль­но рас­пах­нул­ся и я шаг­ну­ла вперед.

Синий костюм глотнул.

«Пожа­луй, — ска­зал чуть хрип­ло, — мы смо­жем вам помочь. Не буде­те ли вы любез­ны прой­ти со мной».

И я прошла.

А с Гошей я обя­за­тель­но встре­чусь, чуть поз­же, все успею. Надо вер­нуть клю­чи и набол­тать какой-нибудь роман­ти­че­ской чуши – я воз­вра­ща­юсь в Ангарск, я воз­вра­ща­юсь в Париж, я воз­вра­ща­юсь в Мичи­ган, но все­гда буду о нем, все­гда буду про него.

Какая стран­ная эта вес­на, чере­ду­ет пере­до мной дни так быст­ро, меня­ет деко­ра­ции так поспеш­но, что не все­гда и пони­ма­ешь, где ты сей­час — вче­ра, зав­тра или все еще сегодня.