Вся невидимая миру водка

Твой папа родил­ся, допу­стим, в 1952 году, а умер — в 1996. Ему было 44 года, тебе – два­дцать, и ты не мог­ла осо­знать, какой он был еще моло­дой, моло­дой. Моло­дой, кра­си­вый муж­чи­на. Слу­жил граж­дан­ским лет­чи­ком, имел выс­шую про­фес­си­о­наль­ную кате­го­рию, министр авиа­ции пода­рил ему памят­ный знак и часы. Или он рабо­тал хирур­гом, был при­знан горо­дом и стра­ной, бла­го­дар­ные паци­ен­ты не зна­ли удер­жу в под­но­ше­нии даров, в этом слу­чае министр будет здра­во­охра­ни­тель­ным. Или он воз­глав­лял «убой­ный отдел» в рай­он­ной мили­ции, тогда поли­ция еще назы­ва­лась так, и был ува­жа­ем даже и отря­да­ми заклю­чен­ных в коло­ни­ях стра­ны. Твой отец был хоро­ший чело­век, очень умный. Он все вре­мя читал. Даже в рас­пи­воч­ной по сосед­ству он читал «Про­кля­тых коро­лей» Дрю­о­на. Это он убе­дил тебя в том, что день­ги – это самое про­стое и самое неглав­ное. У тебя и у всех тво­их детей его гла­за и эти рес­ни­цы, удер­жи­ва­ю­щие пять спи­чек. Когда ты выхо­ди­ла замуж, он ска­зал: невоз­мож­но научить чело­ве­ка быть счаст­ли­вым, как невоз­мож­но научить ходить по кана­ту. Про­сто надо натя­ги­вать канат, и тре­ни­ро­вать­ся, ломая ино­гда ноги. И ты пошла по канату.

В фина­ле у вас были пло­хие отно­ше­ния, страш­но пло­хие, тебе стыд­но, но это так. Когда его хоро­ни­ли, ты гово­ри­ла, конеч­но «про­сти меня, про­сти меня», но это было совсем не то. Все дет­ство (о, это ты узна­ла не так дав­но, начи­тав­шись трак­та­тов пяти тысяч пси­хо­ло­гов мира) ты про­жи­ла в фор­ма­те «ребе­нок алко­го­ли­ка». Ребе­нок алко­го­ли­ка – это тип лич­но­сти. Это, напри­мер, ты.

Ребе­нок алко­го­ли­ка – это не очень счаст­ли­вый ребе­нок, но пре­ис­пол­нен­ной зна­чи­тель­но­сти сво­е­го при­сут­ствия. Такой ребе­нок про­жи­ва­ет жизнь раз­вед­чи­ка в тылу вра­га. Тыл вра­га у него вез­де – в семье тыл вра­га, в дет­ском саду тыл, в шко­ле, в круж­ке мяг­кой игруш­ки, ком­па­нии подруг и спор­тив­ной сек­ции. Пото­му что чело­век, кото­рый обя­зан быть тво­ей ска­лой и гава­нью и чем угод­но – он нена­деж­ный, как фаль­ши­вая моне­та, и опас­ный как отрав­ля­ю­щее веще­ство иприт. Он в любой момент может нару­шить твои пла­ны, он может заснуть в кори­до­ре, и ты сто­ишь в фор­ме с фар­ту­ком и ран­цем до пяти вече­ра на лест­ни­це, ждешь. И да, еще гал­стук, ты же пионер.

Ты боишь­ся его раз­бу­дить, пото­му что его храп – это некая (при­зрач­ная) гаран­тия, что не будет кош­ма­ра с дра­ка­ми, кри­ком и руко­при­клад­ством. Он может прий­ти в твою шко­лу и наг­ло раз­го­ва­ри­вать с учи­те­лем вооб­ще ни о чем, о пес­нях Джо­на Лен­но­на или ядер­ной угро­зе. Ты сто­ишь и крас­не­ешь так, что так силь­но и не быва­ет. Но так быва­ет. Он выго­ня­ет тебя пин­ком из дому и опле­уха­ми гонит куда-то (за ква­сом? за кол­ба­сой?), ты рыда­ешь на сво­ей ули­це, люди пря­чут гла­за. Он за сут­ки про­пи­ва­ет свою нема­лень­кую зар­пла­ту, и вы целый месяц еди­те кар­тош­ку с капу­стой. Он что-то еще дела­ет такое, и твоя пре­крас­ная мама, забыв испу­гать­ся, коло­тит его по щекам и ужас­но руга­ет­ся, мама нико­гда не про­из­но­сит таких слов, тебе страш­но. Нико­му нель­зя гово­рить обо всем этом.

Нуж­но скры­вать. Про папу в запое нуж­но ска­зать: боле­ет. Про маму с синя­ком надо ска­зать: упа­ла. Про себя с тря­су­щи­ми­ся паль­ца­ми нуж­но ска­зать: не знаю. Это тебе про­стят, ты же малень­кая. Ты малень­кая, но у тебя важ­ная роль. Ты долж­на спа­сать маму, конеч­но. Ты неболь­шая поме­ха на пути разъ­ярен­но­го пья­но­го муж­чи­ны, но хоть какая-то. Это ты лезешь под тяже­лую руку сво­и­ми два­дца­тью, ска­жем, кило­грам­ма­ми, но это ничтож­но малый вес, конеч­но, для. Поэто­му ты выбе­га­ешь на лест­нич­ную клет­ку и коло­тишь нога­ми в сосед­нюю дверь. Это ты, толь­ко что овла­дев про­из­но­ше­ни­ем слож­но­го зву­ка «р», кри­чишь на весь подъ­езд: «Открой­те, открой­те же!»

Каж­дый день ты напря­жен­но ожи­да­ешь вече­ра. Ты еще не улав­ли­ва­ешь кален­да­ря запой­ных пери­о­дов. Но ты учишь­ся, быст­ро учишь­ся. И вот уже уме­ешь высчи­ты­вать: так, рейс со сме­ной, после него трое суток гаран­ти­ро­ван­но­го отды­ха, тут все и нач­нет­ся. Или: так, втор­ник – опе­ра­ци­он­ный день, и пят­ни­ца – опе­ра­ци­он­ный, вот тут мы и уле­тим. Ты боишь­ся уснуть. Ты сидишь в кро­ва­ти, ты ждешь. И даже читать не можешь. Серд­це так коло­тит­ся. Ты меч­та­ешь, что­бы все изменилось.

Для это­го ты пред­при­ни­ма­ешь шаги. Это совер­шен­но раз­ные шаги: напри­мер, ты вне­зап­но ста­но­вишь­ся адеп­том чисто­го пола, пол­зая на коле­нях с вед­ром и тряп­кой. Ты выра­щи­ва­ешь из косточ­ки лимон­ное дере­во, одно­вре­мен­но изу­чая пес­ню это­го же назва­ния. Ты выши­ва­ешь без­об­раз­ной гла­дью без­об­раз­ную сал­фет­ку с отвра­ти­тель­ной мереж­кой по неров­ным кра­ям. Ты выпе­ка­ешь торт из кни­ги Лем­куль «Празд­нич­ный стол» по безум­но слож­но­му рецеп­ту (уло­жив про­фит­ро­ли кону­со­вид­ной гор­кой на блю­до, осыпь­те их руб­ле­ным мин­да­лем и укрась­те сет­кой из кара­мель­ной гла­зу­ри). Ты про­ти­ра­ешь кле­ен­ку на кухон­ном сто­ле сырым моло­ком для ярко­сти. Ты цеп­ля­ешь к пор­тье­ре кру­жев­ной бант из соб­ствен­но­го ман­же­та. Вдруг новый уют заста­вит чело­ве­ка пере­смот­реть шка­лу сво­их цен­но­стей, задви­нув алко­голь хотя бы на тре­тье место?

Хотя бы на второе.

Ты идешь даль­ше, не боишь­ся слож­но­стей. Сочи­ня­ешь детек­тив­ный рас­сказ. Учишь слож­ный стих про Лоре­лею на язы­ке авто­ра. Посе­ща­ешь теат­раль­ную сту­дию и что-то такое испол­ня­ешь на школь­ных вече­рах, пото­му что дочь, кото­рой мож­но гор­дить­ся, это тоже хоро­ший повод для пере­смот­ра цен­но­стей. Ты гово­ришь себе: ниче­го-ниче­го, тер­пе­ние и труд все пере­трут, ты вооб­ще по жиз­ни оста­нешь­ся неда­ле­кой после­до­ва­тель­ни­цей этой посло­ви­цы (или пого­вор­ки, кто их раз­бе­рет). Ты гово­ришь себе: если мно­го рабо­тать и быть гото­вой ко все­му, то всё полу­чит­ся. Ты зани­ма­ешь­ся каким-нибудь неле­пым видом спор­та. Ты под­би­ра­ешь на ули­це котен­ка и выво­дишь ему пара­зи­тов. Ты закан­чи­ва­ешь чет­верть, послед­нюю стра­ни­цу днев­ни­ка укра­ша­ет ров­ный стол­бец «пяте­рок».

Но ниче­го не полу­ча­ет­ся. Тогда ты сло­мя голо­ву кида­ешь­ся в край­ность. Край­ность от хоро­шей доче­ри – пло­хая дочь. Пло­хой доче­рью быть, ока­зы­ва­ет­ся, куда весе­лее! Ты порт­нов­ски­ми нож­ни­ца­ми отстри­га­ешь чел­ку по самое олд­мо­биль­ное «нехо­чу», ты выкра­ши­ва­ешь одну ее поло­ви­ну в крас­ный цвет, дру­гую – в фио­ле­то­вый, а остав­ши­е­ся воло­сы неисто­во наче­сы­ва­ешь спе­ци­аль­ной частой рас­чес­кой. Ты рису­ешь на румя­ном лице вось­ми­класс­ни­цы чер­ные кляк­сы глаз, и знак бес­ко­неч­но­сти изме­ня­ет кон­ту­ры рта до пол­ной его неузна­ва­е­мо­сти. Ты хочешь дру­жить с пло­хи­ми маль­чи­ка­ми, но пло­хим маль­чи­кам неин­те­рес­на тол­стень­кая школь­ни­ца, пусть даже с забав­но раз­ри­со­ван­ным лицом. Ты худе­ешь. Пло­хие маль­чи­ки про­яв­ля­ют взрос­лое вни­ма­ние. Каш­ля­ешь от пер­вой и почти что послед­ней сига­ре­ты. Про­бу­ешь шам­пан­ское, пиво и полу­слад­кое вино, имен­но в такой после­до­ва­тель­но­сти. При­жи­ма­ешь губы к чужим и учишь­ся при­от­кры­вать их. Чуть не сама рас­сте­ги­ва­ешь пуго­ви­цы сво­ей наряд­ной блуз­ки, пере­ши­той из муж­ской рубаш­ки. Черт, вот ведь как это быва­ет, оказывается.

Пред­при­ни­ма­ешь попыт­ки уехать авто­сто­пом в Сочи. Доби­ра­ешь­ся до про­ме­жу­точ­но­го Тольят­ти, где зна­ко­мишь­ся с пер­вым бан­ди­том сезо­на. «Пятер­ки» днев­ни­ка хире­ют и пре­вра­ща­ют­ся в трой­ки; но имен­но это­го ты и хоте­ла. Несмот­ря на весь жар жела­ния стать совсем тупой, ты оста­ешь­ся все-таки хоро­шо обу­чен­ной девоч­кой и раз­но­го уров­ня экза­ме­ны как-то сда­ешь. Пло­хие маль­чи­ки выстав­ля­ют пиво и поздрав­ля­ют удивленно.

Встре­ча­ешь свое сем­на­дца­ти­ле­тие сту­дент­кой. Через пару еще меся­цев ухо­дишь из дома: Ubi nil vales, ibi nil velis. Там, где ты ниче­го не можешь, ты ниче­го не дол­жен хотеть. Вне дома ты можешь мно­гое. Пло­хих маль­чи­ков сме­ня­ют хоро­шие, потом наобо­рот, так по кру­гу. Вне зави­си­мо­сти от раз­ря­да собе­сед­ни­ка, охот­но гло­та­ешь вод­ку. Посколь­ку это нача­ло девя­но­стых, чаще — раз­ве­ден­ный спирт рой­аль, и это еще один шаг к изме­не­нию все­го — ведь если выпить доста­точ­но вод­ки, мож­но не отве­чать за свои поступ­ки, так дела­ют люди, пла­тят сколь­ко там руб­лей за 40-гра­дус­ную индуль­ген­цию, и с пон­том дело. Ха! Сей­час никто уже не гово­рит «с пон­том дело», это лек­си­кон румя­ной отлич­ни­цы с без­об­раз­ной сал­фет­кой, выши­той без­об­раз­ной гла­дью. Ты дав­но поху­де­ла, блед­ная, воло­сы вдруг из услов­но вол­ни­стых пре­вра­ти­лись в залих­ват­ские куд­ри свет­лой копной.

Про­пус­ка­ешь лек­ции, кла­дешь на учеб­ный про­цесс с при­бо­ром. Не появ­ля­ешь­ся дома. Сидишь на про­дав­лен­ной кро­ва­ти в чьей-то обще­жит­ской ком­на­те. Закры­ва­ешь гла­за. Не дума­ешь, конеч­но, что через два­дцать с лиш­ним лет будешь писать рас­сказ на тему «ребе­нок алко­го­ли­ка» в ноч­ные часы, обес­по­ко­ен­ная про­ис­хо­дя­щим в тво­ей жиз­ни. Что будешь вспо­ми­нать под­слу­шан­ный раз­го­вор сво­ей мате­ри и бабуш­ки о тво­ем отце: сла­бый муж­чи­на. Хоро­ший, но сла­бый. Он не вино­ват. Разу­ме­ет­ся, он не вино­ват, он же болен. И сла­бый. Ты нена­ви­дишь сла­бых. Ты не можешь понять, что застав­ля­ет хоро­ше­го (сла­бо­го) муж­чи­ну кидать через кух­ню тарел­ку с греч­не­вой кашей и через коле­но ломать твои ред­кие каран­да­ши «кохи­нор». Ты не веришь, что он не вино­ват. Ты хочешь видеть вокруг себя силь­ных мужчин.

Ты пло­хо отли­ча­ешь одних от других.

И это не лечит­ся, вот что точ­но. Ты до сих пор, раз за разом, отыг­ры­ва­ешь свою излюб­лен­ную схе­му: хоро­шая я – пло­хая я – ах, не нра­вит­ся? — пошел вон. Цикл может рас­тя­ги­вать­ся на пяти­лет­ку, а может уло­жить­ся в деся­ток часов. Непло­хо бы уметь по-дру­го­му, дума­ешь ты, но не уме­ешь. «Научи­те меня, как», пишешь на огром­ном круг­лом знач­ке, зна­чок цеп­ля­ешь к верх­ней одеж­де, выхо­дишь на ули­цу, а там обыч­ное ничего.

Худож­ник: Лео­нид Тишков