Масленица всё шире

Что ново­го мож­но ска­зать об обще­го­род­ской самар­ской мас­ле­ни­це, повто­ря­ю­щей­ся год от года? В этот раз вме­сто гигант­ско­го урод­ли­во­го само­ва­ра на пло­ща­ди сто­я­ла не менее урод­ли­вая рус­ская печь, повер­ху крив­ля­лись аккорд­но опла­чен­ные ско­мо­ро­хи; рядов с шаш­лы­ка­ми ста­ло ещё боль­ше, и при­мы­ка­ю­щие скве­ры по-преж­не­му оце­пи­ли, не раз­ре­шая вход-выход и пры­жок на месте. Но это­го недостаточно.

Навер­ное, нуж­но отме­тить небы­ва­лое народ­ное при­сут­ствие: оче­ре­ди за бес­плат­ны­ми бли­на­ми ста­но­вят­ся всё боль­ше, поли­ция на охране постов всё злее, и вот уже какой-то пожи­лой даме выти­ра­ет про­зрач­ные сле­зы огор­чен­ный супруг. Дама отка­за­лась выво­ра­чи­вать нут­ро сум­ки, а ей пре­гра­ди­ли путь в духе «нет ножек, нет пече­нья». Пара отсту­па­ет, без вся­кой побе­ды, на их бед­ное место при­хо­дят десят­ки более сго­вор­чи­вых граж­дан, бод­ро дыша­щих утрен­ним конья­ком и мари­но­ван­ным луком под блин­ки. С тра­ди­ци­он­но рас­по­ло­жен­ной тылом к ули­це Чапа­ев­ской сце­ны рас­пе­ва­ют что-то поскон­ное, в кокош­ни­ках. Поли­цей­ский и поли­цей­ская сдер­жан­но дела­ют заме­ча­ния двум злост­ным куриль­щи­кам, потом ком­па­нии с лич­ным чаем в лич­ном тер­мо­се – здесь вам не место для пик­ни­ка, ува­жа­е­мые. Ува­жа­е­мые пере­хо­дят доро­гу, где под окна­ми «гене­раль­ско­го дома» выни­ма­ют соб­ствен­ные бутер­бро­ды с кол­ба­сой и пол­лит­ров­ку вод­ки в газет­ке, чтоб не гре­лась лиш­не­го. Эх, гово­рят, за бог с нами и черт с ними! Понес­лась! И она понеслась.

Запро­сто могу про­ехать­ся по сво­им зем­ля­кам, пото­му что гос­по­жа Бова­ри – это я, и самар­ский люд – это я, и всё, что я гово­рю, я гово­рю в первую оче­редь о себе. Это я стою с каких-то щей в длин­ной и болт­ли­вой оче­ре­ди за шту­кой опла­чен­ных муни­ци­па­ли­те­том бли­нов, это я хва­таю при­зо­вую пор­цию на пря­мо­уголь­ной кар­тон­ной таре­лоч­ке; это я пля­шу в тол­пе рус­скую, заде­вая лок­тя­ми ближних.

Это я стою с лицом крас­ным и поте­рян­ным под гра­нит­ным лок­тем Куй­бы­ше­ва, вокруг тол­пят­ся чужие дети, пля­шут по ногам, поло­ви­на на неак­ту­аль­ных уже сан­ках, но теми не менее. Вер­шит­ся неисто­вая оргия мате­рин­ства и дет­ства, воз­душ­ные шары непри­стой­но наду­ты, петуш­ки на палоч­ках туда-сюда поме­ща­ют­ся в отры­тые рты; а как же, думаю я вдруг, как с этим всем справ­ля­ют­ся жен­щи­ны без лич­ных детей, что они дума­ют, как выжи­ва­ют на мас­со­вых гуля­ньях под рёв мно­го­ро­жа­лой тол­пы? И буд­то бы меня ошпа­ри­ва­ет с голо­вы до ног, буд­то бы вся кожа сле­за­ет лох­мо­тья­ми, а оста­ет­ся крас­ное оте­че­ствен­ное мясо; но на самом деле ниче­го тако­го, и в мою абсо­лют­но кожа­ную руку тор­гов­ка мас­ле­нич­ны­ми кук­ла­ми вдруг суёт одну: возь­ми, гово­рит, возь­ми про­сто так, сожжёшь про­тив зимы и за новое лето. Да я куп­лю, гово­рю я, у меня есть день­ги. А не надо, гово­рит тор­гов­ка, я зага­да­ла, что послед­нюю отдам зада­ром на сча­стье, и я бла­го­да­рю – про­тив зимы и за новое лето.

Поли­цей­ский берёт моло­день­кую поли­цей­скую за руку, маль­чик лет семи поте­рял­ся и ревёт, нашел­ся – и всё рав­но ревёт, так сра­зу не успо­ко­ишь­ся, и кру­гом гово­рят, что вро­де бы раз­ре­ши­ли сжи­гать чуче­ло мас­ле­ни­цы, но толь­ко не здесь, а в пар­ке Гага­ри­на, и может быть, надо поехать туда, люди вол­ну­ют­ся насчет сожже­ния, деся­ток-дру­гой устрем­ля­ет­ся вон, а я остаюсь.

Я хочу ска­зать в какой-нибудь мега-мик­ро­фон, что­бы услы­ша­ли самые угол­ки: вы что, вы обал­де­ли? Вы чего сюда при­та­щи­лись, детей еще при­во­лок­ли, в горо­де черт-те что тво­рит­ся, дорог нет, бал­ко­ны пада­ют, дома жгут, рестав­ра­цию памят­ни­ков сабо­ти­ру­ют, власть над вами в голос сме­ёт­ся, а вы тут её бес­плат­ные бли­ны в оче­редь трескаете?

А мне бы отве­ти­ли хором, все угол­ки пло­ща­ди: а сама-то чего при­та­щи­лась, а сама-то?

А я бы ска­за­ла: да я чего, я по рабо­те, вы же знаете.

А они: ну, ясное дело, по рабо­те, полу­ча­ешь из Моск­вы день­ги, вот и помол­чи! Самая умная нашлась! Уме­ет устроиться!

И я бы замол­ча­ла и ушла, пото­му что умею, конеч­но, устроиться.

Вот я и ушла, а всем поже­лаю — хоро­ше­го дня, все-таки вос­кре­се­нье, и бли­ны, и сельдь внут­ри, и лучок этот мари­но­ван­ный, хру­стит замечательно.