Очередной транш выпускников с отвращением натянул парадные рубашки, не забыл паспорт и правильную ручку, и пишет, пишет в данный момент экзамен по русскому. Отыскивает, к примеру, слово, где в месте пропуска ставится буква «е» (фасол..вый, вышаг..вать, насмешл..вый, сонл..вый, удва..вать) или расставляет знаки препинания (с поэтами-декабристами композитора А.А.Алябьева связывали как общие взгляды так и многие обстоятельства жизни и тяжелой личной судьбы), или уже приступил к сочинению («отношение россиян к осени», объем не менее 150 слов, рекомендуется аккуратный, разборчивый почерк). Конверты с индивидуальными заданиями вскрыты, мобильники скучают, в туалет сопроводит дежурный преподаватель, жар-р-ра! Бутылочки с минеральной водой синеголовыми шеренгами выстроены на специально для этого предназначенном столе. Найди ошибку в образовании формы слова, выпускник (нелепейший наряд, пачка макаронов, за семью замками, в двухтысячном году)!
В детстве я мечтала о трех главных в мире вещах: не спать ночь, курить американские сигареты и никогда не сдавать экзаменов. Всё это было невозможно предпринять в детстве, потому что в кровать меня отправляли что-то такое в половине десятого вечера, про сигареты и говорить нечего, а экзамены поджидали на каждом буквально этапе, правда, без индивидуальных заданий, но конверты были, наговаривать не стану.
Сочинение по литературе традиционно открывало сезон выпускных экзаменов, и уже за сутки до этого начиналась мучительная суета с якобы с верными темами, добытыми от верного человека, вариант – присалнными тёткой по фототелеграфу из Петропавловска-Камчатского с его вечной полночью. «Образы народа в творчестве Гоголя», ура! «Лирика Маяковского», великолепно! Лихорадочно перелистывался зелененький потрепанный Гоголь, заучивалось на всякий случай «Неоконченное» Маяковского (Надеюсь верую вовеки не придет ко мне позорное благоразумие), и так далее.
Интересно, что вариантов наборов тем, как правило, было несколько. Допустим, четыре. Четыре варианта, в каждом по три темы, откуда-то еще затесалась непопулярная в среде «Сила материнской любви». Мой одноклассник, жестоко презирающий орфографию и пунктуацию, за три пачки тех самых американских сигарет и плитку эстонского шоколада уговорил отличницу с десятилетним стажем, претендентку на золотую медаль «раскрыть» все двенадцать тем. Отличница мгновенно сделала, поглядывая на щедрое вознаграждение; одноклассник, отплевываясь от деепричастий, переписал аккуратным, разборчивым почерком, подгрузил в карман и лёг спать, абсолютно довольный жизнью и уверенный в завтрашнем дне.
Стоит ли говорить, что ни одна из тем, любовно выпестованных отличницей со стажем, не совпала с настоящими, предложенными ученикам по телевизору. Кто-то там такой выступал, министр местного образования? Ни Маяковского с его лирикой, ни Гоголя с русским народом, зато дополна Чингиза Айтматова и вообще неизвестного однокласснику Чернышевского. «Что это за хрен с горы», — только и молвил одноклассник, погружаясь в глубокую кому. На него невозможно было смотреть, не прослезившись. Одноклассник сидел недвижно, уставившись без очевидной надобности на доску, где не вспыхивали никакие вальтасаровы письмена, а значилось просто число, ну первое июня, я же говорю.
Отличница независимо поводила плечом под парадной белой бретелью фартука. Она не была ни в чем виновата, честно выполнила работу и вообще! Одноклассник прокручивал возможности подкупа военкома. Скрытый дефект интеллекта мешал ему написать без ошибок любое слово русского языка. Он и не брался. Время шло.
На сочинение школьнику выдавалось шесть часов. Можно было сверять цитаты – первоисточники неровными стопками выкладывались на первые парты. И вот отличница, проходя мимо одноклассника, двинула его локтем в неподвижную спину. Одноклассник нехотя перевел на нее взгляд. Отличница активно гримасничала. Одноклассник слегка заинтересовался. Отличница удвоила усилия. Одноклассник напрягся. Страшным усилием задремавшей мысли он постиг, что в сборнике произведений Достоевского его ждет что-то милое. Взявши безнадежно пустой листок, он поплелся к нужной парте с книгами, где немедленно пришел в себя, увидев меж страниц превосходное сочинение по «Преступлению и наказанию», где отличница благородно сочувствовала Сонечке Мармеладовой как нравственному идеалу Федора Михайловича.
«Вы не представляете, — рассказывал одноклассник потом. – Вы не представляете моих чувств. Я уже практически умер. Сижу, прямо опухаю на глазах от горя. Язык не ворочается. В горле какие-то комки. Ноги практически отказали! Прямо вот чувствую, как никакого мне физмата, а сапоги и эта их, гимнастерка. Прямо вижу, как чищу своей зубной щеткой солдатский сортир, и так два года. И тут!»
В этом месте одноклассник неизменно прерывался и прочищал горло. «И тут! Смотрю, лежит двойной листок! А там!!! Я даже не знаю, как нужно вести себя в такие главные моменты. Еле удержался, чтобы не разрыдаться».
К слову, «Преступление и наказание» он так и не прочёл. Да и не обещал, в сущности, никому. Тогдашнее первое июня было невозможно жарким, и после сочинения все скинули форму и пошли на пляж, где смело купались, хохотали, играли в карты и отлично провели время. Отличница спустя десять лет эмигрировала в Швецию, страну победившего феминизма, а судьба одноклассника туманна – его ищет чуть не целый интерпол за серьезные мероприятия по расхищению средств, как бюджетных так и личных знакомых. Но делать какие-то выводы смысла нет, слишком мала репрезентативность выборки.
А еще очень смешно, что не спать ночью я совершенно не могу, курить не научилась, а вот экзаменов, конечно, уже нет, ну хоть что-то.
