Колхоз – дело добровольное

В нача­ле янва­ря сту­ден­ты счаст­ли­во гуля­ют на кани­ку­лах, как сей­час, так и два­дцать лет назад, а вот «на кар­тош­ку» сей­час нико­го не отправ­ля­ют, а два­дцать лет назад толь­ко этим и зани­ма­лись. Не в нача­ле, конеч­но, фев­ра­ля, а осе­нью. Меня вот пре­крас­но отправляли.

При­вез­ли и выгру­зи­ли у желез­ных букв, немно­го про­ржа­вев­ших. Бук­вы были слег­ка объ­ём­ны­ми и скла­ды­ва­лись в сло­во «Авиа­тор». Во вся­ком слу­чае, мне так пом­нит­ся — эти бук­вы и эта ржав­чи­на. Попы­та­лась поис­кать фото­гра­фии в Сети, но по запро­су отче­го-то вылез форум эми­гран­тов из Узбе­ки­ста­на. Я не была эми­гран­том из Узбе­ки­ста­на, я учи­лась в Аэро­кос­ми­че­ском уни­вер­си­те­те, когда он еще назы­вал­ся Авиа­ци­он­ным институтом.

Выгру­зи­ли, зна­чит, из авто­бу­сов, неда­ле­ко, по слу­хам, нахо­ди­лось посе­ле­ние Кош­ки, где про­да­ва­лась вод­ка. Навер­ное, это была неправ­да, пото­му что в 1989 году вод­ка вро­де бы не про­да­ва­лась нигде. Вот спирт «Рой­аль» — сколь­ко хочешь.

Лагерь «Авиа­тор» пред­став­лял собой поле, застро­ен­ное бара­ка­ми. Несколь­ко рядов бара­ков, в каж­дом по десять-две­на­дцать палат. В пала­тах двухъ­ярус­ные кро­ва­ти, что совер­шен­но не име­ло зна­че­ния, пото­му что ночью, есте­ствен­но, никто не спал. Нор­маль­ные люди ночью гуля­ли по посёл­ку или ора­ли «Все идет по пла­ну!» — это такая ста­рин­ная рус­ская пес­ня. Но это было уже потом, а пока чемо­да­ны сирот­ли­во юти­лись, пер­во­курс­ни­ки рас­смат­ри­ва­ли джин­сы друг дру­га. Девоч­ка, что всю доро­гу кор­ми­ла авто­бус ябло­ка­ми, стыд­ли­во пере­би­ра­ла нога­ми в индий­ских Аvis. С ней рядом проч­но обос­но­вал­ся маль­чик с лицом херу­ви­ма и в бол­гар­ских «Рила». Мои джин­сы были пере­де­ла­ны из папи­ных – обу­же­ны и рас­ши­ты нит­ка­ми мулине, с кото­ры­ми я нико­гда не дру­жи­ла до собы­тий. Не дру­жи­ла и после, а тут вдруг накро­па­ла цве­тов, ягод, оле­нят и сол­неч­ных вос­хо­дов. Не исклю­че­но, что это были зака­ты. Когда-то джин­сы счи­та­лись аме­ри­кан­ски­ми Wrangler, это помог­ло мне пра­виль­но пози­ци­о­ни­ро­вать себя в кру­гу новых друзей.

Я ста­ла учёт­чи­цей. Дня через три. До это­го я пора­бо­та­ла на поле, это было смеш­но: до кон­ца гря­ды не хва­та­ло глаз. Гряд­кой назвать вот это пере­па­хан­ное чер­но­зе­мье не под­ни­ма­ет­ся язык. В гря­де барах­та­лись кар­то­фе­ли­ны. Они чув­ство­ва­ли себя по-раз­но­му. Неко­то­рые уже точ­но были при смер­ти, дру­гие ещё как-то копошились.

Нико­гда рань­ше мне не при­хо­ди­ло в голо­ву, что кар­то­фель – мой враг. Кар­тош­ка, лов­ко очи­щен­ная мамой и подан­ная гар­ни­ром к жар­ко­му, ниче­го обще­го не име­ла с эти­ми хищ­ны­ми клуб­ня­ми, ожи­да­ю­щи­ми сла­бе­ю­щей руки сту­ден­та и сту­дент­ки. По идее, мож­но было не утруж­дать­ся. По идее, никто не утруж­дал­ся. Но кар­то­фель сто­нал, там, в гря­дах, затоп­тан­ный рав­но­душ­ной ногой, и это было как-то неудобно.

На гря­де все пели. Ну, мно­гие пели. Поря­доч­ным счи­та­лось испол­нять народ­ную пес­ню сле­ду­ю­ще­го содер­жа­ния: «При­шла воен­ная пора на дво­ра. Маль­чи­шек в армию забра­ли, него­дя­ев, хули­га­нов. При­шла воен­ная пора на дво­ра. Наста­ла оче­редь моя, гла­ва­ря. При­шла повест­ка на бумаж­ке, тёр­той-мятой, дра­ной-рва­ной. Чтоб я явил­ся в рай­во­ен­ко­мат, пеш­ком, мож­но на теле­ге. А я, моло­день­кий пар­ниш­ка, лет сем­на­дцать-трид­цать-сорок. Пошел я в армию служить…»

Меня этой песне научил маль­чик в офи­цер­ской фураж­ке. Я послуш­но повто­ря­ла: «Мама­ша в обмо­рок упа­ла с печ­ки на пол, лбом об сте­ну. Сест­ра сме­та­ну про­ли­ла коту на рыло…»

Ста­ла учёт­чи­цей. Для это­го хва­ти­ло русых и начё­сан­ных куд­рей, обу­жен­ных джин­сов в оле­ня­тах, пря­мо­го носа и чте­ния вслух сти­хов покой­ни­цы Цве­та­е­вой. Сти­хов Цве­та­е­вой я зна­ла немно­го, но наизусть, осо­бен­но про «мой милый, что тебе я сде­ла­ла». Учёт­чи­цам поло­же­но было сидеть не в гряд­ке (гря­де), а на осо­бом месте кол­хоз­но­го поля, где как раз и смы­ка­лись для всех осталь­ных зем­ля и небо. Учёт­чи­цы под­счи­ты­ва­ли при­бли­зи­тель­ное коли­че­ство меш­ков, отгру­жа­е­мых в спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ные авто­мо­би­ли. Было неиз­вест­но, зачем это дела­ет­ся, пото­му что абсо­лют­но всем на белом све­те было напле­вать на это коли­че­ство мешков.

Одна­ко учёт­чи­цы суще­ство­ва­ли. Если бы их не было, их бы выду­ма­ли. Пото­му что долж­ны же суще­ство­вать блат­ные долж­но­сти. Долж­ность груз­чи­ка тоже счи­та­лась блат­ной, а ещё – бан­щи­ка. Сту­ден­че­ский лагерь рас­по­ла­гал баней вме­сти­мо­стью чело­век десять. Наби­ва­лось раза в три боль­ше, но всё рав­но, попасть в баню было делом слож­ным, тре­бу­ю­щим мно­го­хо­до­вых опе­ра­ций и мате­ри­аль­ных вло­же­ний. Выго­до­по­лу­ча­те­лем являл­ся бан­щик, с ним хоте­ли дру­жить, ему нес­ли сига­ре­ты ВТ и ред­кое в при­ро­де буты­лоч­ное пиво. Он был почёт­ным гостем в любой ком­па­нии. Без него не начи­на­лось любое весе­лье и несанк­ци­о­ни­ро­ван­ная вече­рин­ка по слу­чаю дня рож­де­ния или пер­вое сен­тяб­ря без школы.

Как-то жда­ли бан­щи­ка – наме­ча­лось гуля­нье вече­ра суб­бо­ты. Вос­кре­се­нье было выход­ным днём, а вооб­ще вста­ва­ли в поло­вине шесто­го, рабо­та­ли в две сме­ны: с вось­ми до две­на­дца­ти, обед, потом с двух до шести. Суб­бот­ний вечер при­об­ре­тал допол­ни­тель­ную пре­лесть. Поэто­му люди мас­со­во гуля­ли. А бан­щик не шел. Любил под­чёр­ки­вать свой высо­кий ста­тус опоз­да­ни­я­ми и про­чи­ми милы­ми шало­стя­ми. Всё было гото­во: коло­ды карт пере­та­со­ва­ны, пор­ции еды поты­ре­ны с кух­ни, роди­тель­ское пече­нье рас­кры­то в пач­ках и даже шаш­лык имел­ся – кто-то смо­тал­ся в город и при­вёз. Шаш­лык, при­го­тов­лен­ный сут­ки или даже боль­ше назад, был жёсток и не под­да­вал­ся зубам; в целях его умяг­че­ния одна девоч­ка пообе­ща­ла при­не­сти бол­гар­ский кет­чуп. По её сло­вам, мясо, сдоб­рен­ное кет­чу­пом, гораз­до лег­че про­скаль­зы­ва­ло бы в желу­док сту­ден­та и сту­дент­ки. Бол­гар­ский кет­чуп был слад­ким, пря­ным, чер­тов­ски вкус­ным, стек­лян­ная бутыль изящ­но сужа­лась к гор­лыш­ку и укра­ша­лась эти­кет­кой «Бул­гар­плод­экс­порт».

И вот, девоч­ка ушла за кет­чу­пом, бан­щик задер­жи­вал­ся, хоте­лось начать меро­при­я­тие, но никак. «Сей­час Юля с бол­гар­ским кет­чу­пом при­дёт, сей­час Юля с бол­гар­ским кет­чу­пом при­дёт», — повто­ря­ли, как ман­тру, ого­ло­дав­шие ребя­та, и тут дей­стви­тель­но при­шла Юля, и сра­зу же – бан­щик, и все загу­де­ли. Чуть поз­же меня спро­сил один маль­чик, не с наше­го факуль­те­та: а поче­му вы бан­щи­ка зовё­те бол­гар­ский кет­чуп? Я не поня­ла. Ну как же, уди­вил­ся маль­чик не с наше­го факуль­те­та, все толь­ко и гово­ри­ли: Юля с бол­гар­ским кет­чу­пом, и они пришли.

Забав­ным ста­ло моё зна­ком­ство с одним одно­курс­ни­ком, он сей­час вла­де­ет пекар­ней. А тогда не вла­дел. Я эту исто­рию уже рас­ска­зы­ва­ла раз сто, но куда деть­ся, если она настоль­ко пре­лест­на. Жили­ща сту­ден­тов были устро­е­ны так: общий вход, потом нале­во – пала­та маль­чи­ков, напра­во – пала­та дево­чек. Маль­чи­ки вече­ра­ми игра­ли в кар­ты; про­иг­рав­ший шёл на кух­ню, где крал остат­ки еды, и в вед­ре тащил на про­корм това­ри­щам. Обя­зан­ность была непри­ят­ной, её стре­ми­лись избе­жать. Вече­ром, когда «дура­ком» остал­ся сту­дент Мак­сим, ярост­но хле­стал дождь. Сту­дент Мак­сим про­сил дру­зей об отсроч­ке, пото­му что тащить­ся с вёд­ра­ми под лив­нем — это ещё хуже, чем делать то же самое в хоро­шую пого­ду. Дру­зья были непри­ступ­ны, и Мак­сим пошел. Несколь­ко раз падал. Под­ни­мал­ся. Шёл даль­ше. От уста­ло­сти и горя пере­пу­тал ком­на­ты, вошёл в деви­чью, где и грох­нул вёд­ра на пол со сло­ва­ми «жри­те, б…и». Вот это и назы­ва­ет­ся у чело­ве­че­ства – про­из­ве­сти пер­вое впечатление.

Что ска­зать ещё? Девоч­ка с ябло­ка­ми сей­час поёт в цер­ков­ном хоре. Она вдо­ва. Похо­ро­ни­ла мужа, того само­го маль­чи­ка с лицом херу­ви­ма и в бол­гар­ских джин­сах. Юля с бол­гар­ским кет­чу­пом заве­ду­ет дошколь­ным обра­зо­ва­тель­ным учре­жде­ни­ем. Судь­ба бан­щи­ка туман­на, а вот маль­чик в офи­цер­ской фураж­ке стал боль­шой шиш­кой в Рос­неф­ти. Что харак­тер­но, никто не стро­ит ни само­лё­тов, ни дви­га­те­лей, а может, это и к лучшему.