Два воскресенья майдана

Пер­вый раз я при­шла на май­дан Неза­леж­но­сти вто­ро­го мар­та, в вос­кре­се­нье. Нака­нуне пре­зи­дент Рос­сии подал запрос в Совет Феде­ра­ции о раз­ре­ше­нии вве­де­ния войск на тер­ри­то­рию Укра­и­ны для защи­ты граж­дан РФ. Раз­ре­ше­ние получил.

Май­дан, как и весь город, был в двой­ном тра­у­ре: скорбь по погиб­шим 18–20 фев­ра­ля, бой­цам Небес­ной сот­ни, сли­лась с новой рас­те­рян­но­стью — неуже­ли вой­на? Под пас­мур­ным, низ­ким, как буд­то обва­лив­шим­ся небом тыся­чи людей нес­ли цве­ты — нико­гда в жиз­ни не виде­ла столь­ко цве­тов, их исчис­лять мож­но было не тыся­ча­ми, но тон­на­ми — на ули­цу Инсти­тут­скую. Моли­лись, пла­ка­ли. Лица пере­вер­ну­тые, в гла­зах немая мука. Еще не вывет­рил­ся запах смер­ти, под нога­ми — мок­рая чер­ная копоть. Чер­ная копоть вез­де. Очень тяж­ко. Как буд­то весь мир — на тво­их лич­ных плечах.

Две­сти мет­ров в сто­ро­ну — изыс­кан­ный мир­ный центр, вечер­ние проб­ки, аме­ри­ка­но с моло­ком и при­тих­шие памят­ни­ки архи­тек­ту­ры. Гуляй себе, фла­ни­руй по ули­цам Вла­ди­мир­ской и Про­рез­ной, Михай­лов­ской пло­ща­ди, Вла­ди­мир­ско­му спус­ку, толь­ко не удив­ляй­ся, вдруг наткнув­шись на неохра­ня­е­мую бар­ри­ка­ду из покры­шек и меш­ков. На шта­бе­ля брус­чат­ки. На взгля­ды мест­ных жите­лей. Нет, копоть все же вез­де, незри­мо, но ощутимо.

Фла­ги на Евро­пей­ской пло­ща­ди осо­бен­но явно это демон­стри­ру­ют: из синих со звез­да­ми и жел­то-голу­бых они пре­вра­ти­лись в почти чер­ные. Это выгля­дит очень символично.

Поку­паю цве­ты в пере­хо­де мет­ро. Рядом муж­чи­на с детьми, про­сит четы­ре гвоз­дич­ки. Про­дав­щи­ца вру­ча­ет их маль­чи­ку и девоч­ке: вот тебе две и тебе. Я беру столь­ко же, мы встре­ча­ем­ся на секун­ду гла­за­ми с отцом семей­ства. Зада­ем друг дру­гу один и тот же мол­ча­ли­вый вопрос. Ответ узнать боимся.

Потом я иду по Кре­ща­ти­ку, на Инсти­тут­скую, как и все, кла­ду цве­ты, мол­чу. Все это вре­мя ста­ра­юсь не смот­реть по сто­ро­нам, пото­му что кру­гом — горе. В людях, в горо­де, в сером бес­про­свет­ном небе. Тос­ка по уже слу­чив­ше­му­ся и тому, что еще может произойти.

***

В это вос­кре­се­нье, девя­то­го мар­та, все по-дру­го­му. Те же тыся­чи людей, цве­ты, но все по-другому.

Боль­шое народ­ное вече по слу­чаю двух­сот­ле­тия со дня рож­де­ния Тара­са Шев­чен­ко. Я пере­пу­та­ла вре­мя, нача­ло меро­при­я­тия было назна­че­но на два часа дня, а я при­е­ха­ла к полу­дню. Наро­ду, впро­чем, уже мно­го. Пока суд да дело, бро­жу по Кре­ща­ти­ку и окрестностям.

Вот уже вер­ну­лись тор­гов­цы суве­ни­ра­ми, памят­ны­ми моне­та­ми (изго­тав­ли­ва­ют­ся на месте), воз­душ­ны­ми шари­ка­ми и деше­вым крас­ным золо­тиш­ком. Они вполне мир­но сосед­ству­ют с палат­ка­ми Май­да­на; тут же поле­вые кух­ни для всех жела­ю­щих, тут же сбор денег на нуж­ды акти­ви­стов — сига­ре­ты и попол­не­ние теле­фон­ных балан­сов, тут же запись в отря­ды самообороны.

Тут же дет­ская карусель.

- Иди, выбе­ри себе лошад­ку, какая нра­вит­ся. Да не эту! Даль­ше иди! Бери повы­ше! Кра­си­вую! Я же буду фотографировать!

Детей вооб­ще очень мно­го, начи­ная с груд­нич­ков. Вот одно­му тако­му несмыш­ле­ны­шу, пол­го­да от роду, при­ме­ри­ва­ют кас­ку. Памят­ный снимок.

Идет жен­щи­на, ведет дво­их маль­чи­шек лет семи. Неволь­но подслушиваю:

- Ну, зачем мы туда вооб­ще идем?

- Затем, что нуж­но знать исто­рию. Это важ­но. Это про вой­ну, ты же маль­чик, тебе долж­но быть интересно.

- Мам, вой­на — это скуч­но! Я бы хотел что-нибудь про море. Или даже про оке­ан! Про дель­фи­нов! В оке­ане есть дельфины?

Вме­ши­ва­ет­ся второй:

- Я сей­час пой­ду вое­вать! Вот так! — демон­стри­ру­ет на слу­чай­ных про­хо­жих. Про­хо­жие отсту­па­ют под неожи­дан­ным натиском.

При­пля­сы­ва­ет вос­тор­жен­но. Мама вздыхает.

На Инсти­тут­ской ком­па­ния под­рост­ков делит на всех боль­шой букет белых тюль­па­нов. Каж­дый берет по два цвет­ка и отправ­ля­ет­ся воз­ло­жить к фото­гра­фи­ям погиб­ших и про­сто на бар­ри­ка­ды. Пока делят, ожив­лен­но гал­дят и тол­ка­ют­ся, когда кла­дут цве­ты в общий ворох — мол­чат сосре­до­то­чен­но, маль­чиш­ки с геро­и­че­ски­ми лица­ми, девоч­ки испуганные.

- А даль­ше что делать, Юра? — спра­ши­ваю пар­ня в каму­фля­же, посто­ян­но­го участ­ни­ка Май­да­на. Юра мое­го обще­ства чуть сму­ща­ет­ся, при­ста­ла какая-то. Но отвечает.

- Ну, что делать. Будем сто­ять пока.

Я тре­ни­рую на льво­вя­нине Юре свой укра­ин­ский. Несмот­ря на отсут­ствие прак­ти­ки, полу­ча­ет­ся непло­хо, он почти не пере­спра­ши­ва­ет, а сам ста­ра­ет­ся гово­рить мед­лен­но и чет­ко, хотя я об этом и не просила. 

- Не страш­но тебе?

- Мне лич­но не страш­но. Детей толь­ко жал­ко, у меня пле­мян­ни­ку все­го восемь недав­но исполнилось.

Вни­ма­тель­но огля­ды­ваю собе­сед­ни­ка. Ему самую чуточ­ку за два­дцать, даже с уче­том небри­то­сти. Ему жал­ко детей.

Спра­вив­шись с лицом, продолжаю:

- Дума­ешь, без вой­ны не обойдется?

- Так она уже идет. 

На Май­дане рез­ко взрос­ле­ют два­дца­ти­лет­ние дети. Зачем-то.

— А если на рефе­рен­ду­ме про­го­ло­су­ют за при­со­еди­не­ние к России?

Энер­гич­ная ста­руш­ка в лыж­ном ком­би­не­зоне экс­тре­маль­но сол­неч­но­го оттен­ка вме­ши­ва­ет­ся в беседу:

- Нет, ну, может, я чего-то не пони­маю? Как это мож­но, что­бы кусок стра­ны сам для себя решал? Это всей стра­ной решать надо!

- А я бы Крым и отпу­стил с богом, — пода­ет голос Юрин сорат­ник, — непра­виль­но, конеч­но, зато какой при­мер осталь­ным был бы. У меня интер­не­та здесь нет, мне дру­зья пока­зы­ва­ли, что они про нас гово­рят на каме­ру. Зло берет, честно! 

- Не любишь рус­ских теперь?

- Нико­гда раз­ли­чия не делал, кто отку­да. Но если они за вой­ну, то я про­тив них.

- А если я по-рус­ски заго­во­рю? (гово­рю по-русски)

- А если я по-англий­ски? (сме­ет­ся)

Под­хо­дит муж­чи­на сред­них лет, тоже в камуфляже.

- Что тут у вас?

- По Кры­му говорим.

- Иди­те обе­дать. Не будет ника­кой вой­ны, барыш­ня, успо­кой­тесь, про­хо­ди­те на свой митинг. Все будет хорошо.

Про­хо­жу. Вре­мя к двум. Пора на майдан.

Люди все соби­ра­ют­ся, сте­ка­ют­ся в тол­пу, в кото­рой, кажет­ся, уже нет места. Но как-то тес­нят­ся, впус­кая новые и новые тыся­чи киев­лян и при­ез­жих. Посто­ян­ные оби­та­те­ли Май­да­на орга­ни­зо­ва­ли регу­ли­ров­ку дви­же­ния, что­бы не слу­чи­лось дав­ки. Малень­ких детей роди­те­ли сажа­ют на плечи.

Мно­го фла­гов; кро­ме укра­ин­ских в тол­пе, мимо сце­ны тор­же­ствен­но про­но­сят фла­ги дру­гих стран: Вели­ко­бри­та­нии, Кана­ды, США, стран Бал­ти­ки, Восточ­ной и Север­ной Евро­пы, даже Австра­лии и Бра­зи­лии. Люди встре­ча­ют это шествие, раду­ясь пусть и сим­во­ли­че­ской под­держ­ке мира.

На сцене хор. Обшир­ный, чело­век боль­ше ста. Испол­ня­ют пес­ни на сти­хи Шев­чен­ко. С пер­вых строк «Реве та стогне Днiпр широ­кий» под­хва­ты­ва­ет вся пло­щадь. Почти как гимн. Потом апло­ди­ру­ют, кри­чат «молод­цы».

Выхо­дит на сце­ну министр куль­ту­ры Евге­ний Нищук. Декла­ми­ру­ет Шев­чен­ко, «Запо­віт» и «В казе­маті». Сно­ва под­хва­ты­ва­ют люди, сно­ва друж­ные аплодисменты.

Затем — речь укра­ин­ской писа­тель­ни­цы Окса­ны Забуж­ко. Она напо­ми­на­ет нам о девя­том мар­та 1914 года, когда в Кие­ве состо­я­лась мас­со­вая про­тест­ная демон­стра­ция. Фор­маль­ной при­чи­ной вол­не­ний стал пра­ви­тель­ствен­ный запрет на празд­но­ва­ние 100-летия Шев­чен­ко и уста­нов­ку памятника.

На нынеш­нем вече памят­ник изго­тав­ли­ва­ют пря­мо в тол­пе: из огром­но­го кус­ка дере­ва высе­чен ста­рец в папа­хе, уса­тый и хму­рый. Мастер нано­сит послед­ние штри­хи и раз­ре­ша­ет попро­бо­вать пора­бо­тать доло­том окру­жа­ю­щей публике.

Так­же высту­па­ют пред­ста­ви­те­ли всех рели­ги­оз­ных кон­фес­сий Укра­и­ны. Мно­гие чита­ют раз­ные сти­хи Шев­чен­ко, в пере­ры­вах меж­ду выступ­ле­ни­я­ми поет хор. Стро­ки, когда-то напи­сан­ные Коб­за­рем, сего­дня зву­чат осо­бен­но ост­ро, актуально.

…Вот такое было горе

Всю­ду в Украине.

Гор­ше пек­ла… А зачем же,

За что люди гибнут?

Одно­го мы края дети,

Жить бы и брататься…

Не уме­ют, не желают

Ужи­вать­ся брат­цы! (отры­вок из поэ­мы Т.Г. Шев­чен­ко «Гай­да­ма­ки»)

Гвоз­дем про­грам­мы, без сомне­ния, ста­ла корот­кая речь, кото­рую про­из­нес со сце­ны Миха­ил Ходор­ков­ский. Встре­ти­ли его ова­ци­ей. Ходор­ков­ский выгля­дел взвол­но­ван­ным, гово­рил с уси­ли­ем. На его сло­ва о том, что рас­ска­зы о киев­ских фаши­стах и маро­де­рах, мяг­ко гово­ря, силь­но пре­уве­ли­че­ны, пло­щадь отклик­ну­лась скан­ди­ро­ва­ни­ем «Рос­сия, вста­вай!» и «Спа­си­бо!»

Рабо­та­ют доро­гие мага­зи­ны и тор­го­вые цен­тры, кофей­ни пере­пол­не­ны, памят­ник Лоба­нов­ско­му на ули­це Гру­шев­ско­го отчи­щен и умыт. Люди вокруг гово­рят по-укра­ин­ски, по-рус­ски, по-англий­ски. Если бы не бар­ри­ка­ды, кото­рые пока не торо­пят­ся раз­би­рать, если бы не гру­ды цве­тов на них, не разо­бран­ная и сло­жен­ная шта­бе­ля­ми брус­чат­ка, город казал­ся бы совер­шен­но мир­ным и немно­го сон­ным. Небо прон­зи­тель­но весен­нее, от его сине­вы боль­но гла­зам. Солн­це уже ощу­ти­мо при­гре­ва­ет щеку. На смот­ро­вой пло­щад­ке у арки Друж­бы наро­дов фото­гра­фи­ру­ют­ся влюб­лен­ные. Днепр, огром­ный, мощ­ный, тихо дремлет.

Если бы не копоть.

Ходор­ков­ский пред­ло­жил свою помощь в каче­стве миро­твор­ца, ска­зал, что люди пуб­лич­ные, извест­ные мог­ли бы участ­во­вать в пере­го­во­рах по ста­би­ли­за­ции поли­ти­че­ской ситу­а­ции в Укра­ине. Кро­ме того, 10 мар­та он про­чтет лек­цию «Пра­ва и сво­бо­ды» перед укра­ин­ски­ми студентами.

Но вот уж и вечер ско­ро, солн­це ухо­дит за зда­ния, а в тени все еще фев­раль. Навер­ное, пора домой. С тру­дом вывин­чи­ва­юсь из мно­го­ты­сяч­ной тол­пы, шагаю по Кре­ща­ти­ку, а навстре­чу все идут, при­бы­ва­ют люди — ско­ро нач­нет­ся раз­вле­ка­тель­ная про­грам­ма. Вне­зап­но наты­ка­юсь на моло­до­же­нов! Оба в каму­фля­же, счаст­ли­во дер­жат­ся за руки. У неве­сты к нагруд­но­му кар­ма­ну при­креп­ле­на веточ­ка бело­го флер­до­ран­жа. Хочет­ся оста­но­вить, рас­спро­сить, но нелов­ко. Со всех сто­рон их поздрав­ля­ют дру­зья и про­сто про­хо­жие, устра­и­вая радост­ную дав­ку вокруг виновников.

На серую кеп­ку пен­си­о­не­ра на ули­це Бог­да­на Хмель­ниц­ко­го вдруг пики­ру­ет пер­вая в этом году бабоч­ка, но тут же вспар­хи­ва­ет, испу­ган­ная то ли соб­ствен­ной тенью, то ли поры­вом ледя­но­го ветра.

Что-то суще­ствен­но пере­ме­ни­лось за эту неде­лю меж­ду дву­мя вос­кре­се­нья­ми, то ли в воз­ду­хе, то ли в людях. Рас­те­рян­ность про­шла, появи­лась реши­мость и твер­дая уве­рен­ность: жить и пом­нить. Копоть отмоем.