Адрес: БОМЖ

Мы здесь, а они – там. Мы закры­ва­ем за собой желез­ную дверь квар­ти­ры, пла­сти­ко­вую дверь офи­са, загру­жа­ем ноут­бук, вклю­ча­ем чай­ник, отку­по­ри­ва­ем вино и раз­ли­ва­ем по пра­виль­ным бока­лам. Они гло­та­ют, уже не обжи­гая гор­ло, спирт из «фун­фу­ри­ков», они оста­ют­ся на ули­це. Лица кате­го­рии БОМЖ. Раз­ные лица.

Катя (Ира). Летом она неиз­мен­но тол­чет­ся на пятач­ке близ глав­поч­там­та, часто босая, рас­тре­пан­ная, но седых волос мало, навер­ное, она не такая ста­рая, как кажет­ся изда­ле­ка. Изда­ле­ка, пото­му что под­хо­дить к ней непри­ят­но, она пло­хо пах­нет – немы­тым телом и усво­ен­ным орга­низ­мом алко­го­лем. Кто-то кида­ет ей брезг­ли­во желез­ные руб­ли, а вот из при­пар­ко­ван­но­го хоро­ше­го авто­мо­би­ля высо­вы­ва­ет­ся рука и сует бумаж­ный пол­тин­ник. До утра ее боль­ше не будет видно.

Зимой боси­ком ходить холод­но, но вот она сто­ит в рези­но­вых шле­пан­цах на тол­стый носок, свер­ху страш­но­ва­тая искус­ствен­ная шуба, рукав надо­рван, из про­ре­хи тор­чит мах­ро­вый халат в полос­ку. Бор­мо­чет свое при­выч­ное, никто не слу­ша­ет. Никто не под­хо­дит. Толь­ко я, но и я не от доб­ро­ты душев­ной: мне нуж­но интер­вью с бездомным.

«Что же вы босая, — спра­ши­ваю. – Холод­но же».

«Я в нос­ках», — отве­ча­ет серьезно. 

Мне она гово­рит, что ее зовут Катей: «мам­ка Кать­кой назва­ла». Потом сби­ва­ет­ся, назы­ва­ет себя Ирой: «А он меня про­сит, Ирка, дай семь­де­сят копе­ек, а ему гово­рю, что я их, рожаю, что ли, копей­ки». Катя-Ира по-насто­я­ще­му не БОМЖ, она живет в поло­вине ком­на­ты. Ком­на­та при­над­ле­жит ее сест­ре на пра­вах соб­ствен­но­сти, сест­ра ино­гда Катю-Иру пус­ка­ет, а ино­гда оби­жа­ет­ся и пус­кать пере­ста­ет, и тогда Катя-Ира живет где-нибудь еще. Слы­ша­ла, что откры­ли новое мет­ро, око­ло Мак­до­нальд­са. Дума­ет поехать туда, погреть­ся. В мет­ро хоро­шо, теп­ло, толь­ко берут менты.

«Поли­цей­ские», — поправ­ляю я. Катя пред­ска­зу­е­мо отве­ча­ет, что один хрен. Заме­чаю, что ее губы серые, совсем серые. 

«Дет­сад там зна­ешь? – взма­хи­ва­ет рукой, — за ним пустой дом, в под­ва­ле как-то надол­го застря­ла. Лето было, хоро­шо. Зимой пло­хо, надо жечь»

«Жечь?» — переспрашиваю.

«Кост­ры жечь», — буд­нич­но гово­рит Катя-Ира.

Кост­ры жечь она боит­ся. Пото­му что был у нее при­я­тель. «Ты, может, пом­нишь, тоже здесь оти­рал­ся. Вить­ка, вро­де. Не пом­ню. Вид­ный мужик. Собак любил, кор­мил все­гда. Быва­ло, сядет на лав­ку, а вокруг шавок десять глот­ку дерут. Так он сго­рел. Заснул в кост­ре. Был Вить­ка, стал шаш­лык», — на самом деле, она не сме­ет­ся. Гру­стит. Навер­ное, все же жале­ет Вить­ку. У них были отно­ше­ния, всю­ду появ­ля­лись вме­сте, летом ката­лись на лод­ке – кто-то бро­сил утлую дере­вян­ную лод­ку у пив­за­во­да на Дне, а они нашли и ста­ли кататься. 

«В про­шлом году сыну зво­ни­ла», — неожи­дан­но вспо­ми­на­ет Катя-Ира.

Все как у всех есть и у нее, даже сын. Живет под Моск­вой. И внуч­ка есть, неболь­шая дев­чон­ка. Пошла в шко­лу. Или еще не пошла. С сыном отно­ше­ния не то, что­бы совсем пло­хие. Но ино­гда он вспо­ми­на­ет, что вооб­ще-то ее, Катю (Иру) лиши­ли роди­тель­ских прав, и тоже начи­на­ет оби­жать­ся, пря­мо как сест­ра. Сест­ра тоже нет-нет, да вспом­нит, что это Катя сама реши­ла про­да­вать свою квар­ти­ру, «хру­щев­ку» око­ло Дома мебе­ли, что­бы купить пусть ком­на­ту, но в цен­тре. На деле ника­кой такой ком­на­ты в цен­тре Катя не купи­ла, а день­ги кон­чи­лись. Хоть был целый мил­ли­он рублей. 

«Про­пи­ла мил­ли­он», — гово­рит она с явным ува­же­ни­ем к соб­ствен­ным возможностям. 

«Давай­те купим вам ботин­ки», — стыд­ли­во буб­ню я. Мне хочет­ся как-то отма­зать­ся от чув­ства вины перед жен­щи­ной, попав­шей в пере­плет и оста­ю­щей­ся в пере­пле­те. Как-то вытор­го­вать себе индуль­ген­цию за то, что я уйду, а она останется.

«Меня, поди, в мага­зин не пустят, — гово­рит Катя вспыль­чи­во, — сме­ешь­ся, да?»

Мол­чит, напря­жен­но думает. 

«Хотя, зна­ешь, я дого­во­рюсь, — смот­рит ожив­лен­но, — я знаю такое место, где за две­сти руб­лей этих тво­их ботин­ков – завались».

Я вслух пред­по­ла­гаю, что это место рас­по­ло­же­но в табач­ном ларь­ке, где деше­во про­да­ет­ся настой­ка «горь­ко­го перца».

Катя-Ира с пре­дель­ной чест­но­стью отри­ца­ет саму воз­мож­ность сво­е­го появ­ле­ния в табач­ных ларь­ках. Гово­рит, как меч­та­ет о ботин­ках, и как холод­но в моро­зы боси­ком. Даже в нос­ках. Нос­ки пло­хо ведь гре­ют, хоть из нату­раль­ной шер­сти. И колют­ся! А потом ноги чешут­ся. Все это Катя рас­ска­зы­ва­ет, пре­ры­ва­ясь на корот­кие обра­ще­ния к пешеходам. 

Но я непре­клон­на. Вызнав раз­мер (соро­ко­вой, что ли, бери поболь­ше, что­бы ноги не поте­ли, и луч­ше муж­ские, на шнур­ках), я быст­ро иду в мага­зин с обшир­ным назва­ни­ем «одеж­да и обувь для всей семьи». Это деше­вый мага­зин. Воз­вра­ща­юсь с муж­ски­ми ботин­ка­ми на шнурках. 

Катя или Ира осмат­ри­ва­ет обно­ву. Гово­рит, что сей­час не будет наде­вать, но потом. Может быть, ее сего­дня пустит сест­ра, и она вымо­ет ноги. Сест­ра не вред­ная, про­сто жизнь такая. Перед новым годом Кате мно­го нада­ва­ли денег, все как с цепи сорва­лись, кида­ли и кида­ли, так сест­ра ее охот­но пусти­ла, и они даже выта­щи­ли искус­ствен­ную елку. 

«Носи­те, — гово­рю я, — ботин­ки. Не про­да­вай­те. А то паль­цы отморозите».

Катя согла­ша­ет­ся, что это запро­сто. Вон Володь­ка вооб­ще ногу отмо­ро­зил, отпи­ли­ли ему вра­чи ногу. Теперь сво­и­ми бин­та­ми кро­ва­вы­ми все пуга­ет, и эта куль­тяп­ка отвра­ти­тель­но пахнет.

«Мяс­ны­ми помо­я­ми», — гово­рит Катя. Натя­ги­ва­ет мехо­вой капю­шон. Вдруг торо­пит­ся. Когда я ее вижу спу­стя пару дней, она опять топ­чет­ся в рези­но­вых китай­ских шле­пан­цах и носках. 

В нача­ле фев­ра­ля бла­го­тво­ри­тель­ный фонд «Пер­спек­ти­ва», полу­чив­ший пре­зи­дент­ский грант, открыл в горо­де пере­движ­ные пунк­ты горя­че­го пита­ния для без­дом­ных. Пере­движ­ные не в том плане, что авто­мо­биль, пол­ные супа и лом­тей хле­ба, коле­сить по горо­ду и кор­мит всех страж­ду­щих. Про­сто в поне­дель­ник чело­век может пообе­дать в Киров­ском рай­оне, во втор­ник – в Желез­но­до­рож­ном, а в суб­бо­ту и в вос­кре­се­нье при­е­хать в посе­лок Зуб­ча­ни­нов­ский, где еще и схо­дить в баню. Есть еще фонд «Пища жиз­ни», кото­рый 14 фев­ра­ля про­вел акцию корм­ле­ния всех жела­ю­щих обез­до­лен­ных близ Пти­чье­го рын­ка на Безымянке. 

Об этих пре­крас­ных меро­при­я­ти­ях ниче­го не зна­ет босая жен­щи­на на пере­се­че­нии улиц Куй­бы­ше­ва и Ленин­град­ской. Или вот этот страш­ный на вид муж­чи­на в мох­на­той неопрят­ной боро­де, нико­гда не рас­ста­ю­щий­ся с дву­мя силь­но потре­пан­ны­ми паке­та­ми из поли­эти­ле­на, хра­ня­щих, види­мо, весь его нехит­рый скарб.

Док­тор. Лежит на лав­ке в скве­ре, под голо­вой узел из тря­пья, укрыт поверх курт­ки корич­не­вым паль­то. Лицо, под цвет паль­то, тоже корич­не­вое, усы и боро­да жел­то-седые. Шап­ка вяза­ная. Раз­го­ва­ри­вать согла­ша­ет­ся. Даже садит­ся. Вытря­хи­ва­ет отку­да-то изнут­ри сига­ре­ты без филь­тра, курит.

При­выч­но фор­му­ли­ру­ет, что его выгна­ла из дома жена. Раз­ве­лись, вот и выгна­ла. А дома у док­то­ра было хоро­шо, сто­я­ло пиа­ни­но, и док­тор­ская доч­ка пре­крас­но испол­ня­ла гам­мы и все осталь­ное, что положено. 

«А чего ей, тер­петь меня надо было? – с милой непо­сред­ствен­но­стью кон­ста­ти­ру­ет, — пил я силь­но. Пья­ный бузил. Как-то бал­кон­ную дверь выса­дил. Поч­та­льо­на, пом­ню, голо­вой в уни­таз сунул. Уж и не пом­ню, поче­му. Пил, говорю».

А как не пить док­то­ру? Осо­бен­но хирур­гу. Все пьют. 

«Даже в Аме­ри­ке», — неожи­дан­но отвле­ка­ет­ся доктор. 

После высад­ки бал­кон­ной две­ри быв­шая жена док­то­ра еще какое-то вре­мя про­ве­ла в лоне семьи, а потом пода­ла на раз­вод и одно­вре­мен­но зате­я­ла про­цесс о лише­нии мужа роди­тель­ских прав.

Какое-то вре­мя жил у мате­ри, а потом она умерла.

«Спи­ну раз­во­ро­ти­ло до само­го под­бо­род­ка, — буд­нич­но гово­рит док­тор, — дело давнее».

Мать еха­ла со сво­им вто­рым сыном, док­то­ро­вым бра­том, в авто­мо­би­ле, сза­ди въе­хал КАМАЗ. После похо­рон, все­го это­го, вен­ков, ало­го гро­ба и сос­но­во­го кре­ста, брат подо­шел к док­то­ру и ска­зал, что квар­ти­ра мате­ри­ной волей отпи­са­на ему, вот дар­ствен­ная, вот сви­де­тель­ство соб­ствен­но­сти, и пусть док­тор в тече­ние меся­ца поды­щет себе жилье, он же не зверь, что­бы выстав­лять бли­жай­ше­го род­ствен­ни­ка на улицу.

Но месяц про­шел, и док­тор ока­зал­ся на ули­це, пото­му что к тому вре­ме­ни уже года пол­то­ра как не рабо­тал, а кто не рабо­та­ет, тому не на что арен­до­вать жилье. Хоть все хирур­ги и пьют, но, навер­ное, в раз­ных масштабах. 

«Позна­ко­мил­ся с одной, — вспо­ми­на­ет он, — такая дев­ка, пря­мо огонь. Жила в ком­муне. На Фрун­зе, в ста­ром доме, была такая квар­ти­ра, ком­нат из деся­ти. Ну, может, из пяти, но они все пере­хо­ди­ли из одной в дру­гую, как трам­вай­ные ваго­ны. Посто­ян­но тол­ка­лось чело­век два­дцать, или трид­цать, раз­ные люди – сего­дня одни, зав­тра дру­гие. При­хо­ди­ли, ухо­ди­ли, спа­ли на полу, на оде­я­лах, на под­окон­ни­ке спа­ли. Все вре­мя кто-то пил, кто-то курил тра­ву, появ­ля­лась какая-то еда. Еду добы­ва­ли в раз­ных местах: меся­ца пол­то­ра я каж­дый день ходил в 13 шко­лу, и мне кухон­ная работ­ни­ца отда­ва­ла объ­ед­ки уче­ни­ков. Хоро­шие объ­ед­ки, кот­ле­ты они пло­хо ели, а горо­хо­вую кашу с рыбой не ели вообще».

Из той ком­му­ны док­то­ра выгна­ли. Он усме­ха­ет­ся. «Как в анек­до­те про девуш­ку, кото­рую уво­ли­ли из бор­де­ля за разврат». 

Какое-то вре­мя жил на мусор­ном поли­гоне под Пре­об­ра­жен­кой (дерев­ня Волж­ско­го рай­о­на). Там было мно­го без­дом­ных. Стро­и­ли себе доми­ки, обо­ру­до­ва­ли. Жгли мусор для теп­ла. Мно­го было прин­ци­пи­аль­ных бро­дяг – из тех, кто имел воз­мож­ность вер­нуть­ся домой. С едой все­гда было хоро­шо, даже очень, но опять насту­па­ет зима и надо где-то греться.

«Не пове­ри­те в жиз­ни, чего люди выбра­сы­ва­ют на помой­ку! Про кошель­ки с день­га­ми даже не гово­рю, раза два нахо­дил. Совер­шен­но целые кон­серв­ные бан­ки с тушен­кой, рыбой, даже икрой! Опо­ло­ви­нен­ные паке­ты чип­сов, недо­пи­тые бутыл­ки с хоро­шей вод­кой, вис­ки и коньяком».

Мож­но греть­ся на дачах, закон­сер­ви­ро­ван­ных хозя­е­ва­ми до лета. «У нас мно­гие гади­ли там, я тако­го не пони­маю», — гово­рит док­тор. Иму­ще­ства он не пор­тил, раз­ве что ел кар­то­фель из под­по­ла. Но немного. 

Дочь он не видел уже мно­го лет. Ей сей­час два­дцать три. Не пред­став­ля­ет, заму­жем ли она, окон­чи­ла ли вуз, и как вообще. 

«Нор­маль­но живем, — гово­рит док­тор, — чего могу поже­лать, так это что­бы кли­мат все-таки гло­баль­но изме­нил­ся, и ста­ло теп­лее. Если зима теп­лая, то и уми­ра­ем мы реже».

фото: Май­кл Фараон