Завтра ты всегда бывал счастлив

Обна­ру­жить вес­ну в самар­ском мар­те непро­сто. Не рас­смот­реть ее в мет­ро­вых сугро­бах, ледя­ных торо­сах на доро­гах, замерз­шей Вол­ге и холод­ном небе. Отыс­ки­вая вес­ну в самар­ском мар­те, чув­ству­ешь себя Ива­нуш­кой-дурач­ком, отправ­лен­ным за чудом, Эли­зой, тоск­ли­во шью­щей семе­рым бра­тьям рубаш­ки, утен­ком Кря­чи­ком, поте­ряв­шим свою тень. Ска­зоч­ным, в общем, пер­со­на­жем в нача­ле сво­е­го пути: из пра­во­го рука­ва выле­та­ют кури­ные кости, боль­шая пти­ца выкле­вы­ва­ет печень, и ста­но­вишь­ся коз­ле­ноч­ком, испив води­цы из лужицы.

Хотя какие тут лужи, когда на ули­це минус два­дцать, и ты вле­за­ешь в пре­крас­ный, но силь­но надо­ев­ший пухо­вик, вби­ва­ешь ноги в зим­нюю обувь и зама­ты­ва­ешь­ся шар­фом, при­хва­ты­вая часть лица. Но лиш­не­го вре­ме­ни все-таки про­во­дишь перед зер­ка­лом, не убе­га­ешь поспеш­но, скри­вив­шись на чье-то отра­же­ние там, в глу­бине, а смот­ришь с при­стра­сти­ем. Вес­на ста­вит ловуш­ки — все пони­маю, с насла­жде­ни­ем в кото­рый раз попа­да­юсь. Рисую себе тем­но-розо­вые с атлас­ным блес­ком губы и пад­че­ри­цей из «Две­на­дца­ти Меся­цев» отправ­ля­юсь за подснежниками.

Гуляю с пустой кор­зи­ноч­кой, пле­те­ной из пру­тьев, сжи­маю ее око­че­нев­ши­ми паль­ца­ми без пер­ча­ток, пото­му что вес­на же, вес­на! Да и пад­че­ри­цам пер­чат­ки не поло­же­ны по сюже­ту. Дышу глу­бо­ко. Вес­ной быва­ют хоро­шие запа­хи и звуки.

Хоро­шие запа­хи: то самое, неуло­ви­мое «запах­ло вес­ной», когда вро­де бы еще ничем и не пах­нет, но уже выса­же­ны в обре­зан­ных кефир­ных упа­ков­ках буду­щие дач­ные поми­до­ры и бол­гар­ские пер­цы. Зна­чит, у людей есть опре­де­лен­ная уве­рен­ность в том, что зем­ля ско­ро нагре­ет­ся, выпол­зут пер­ла­мут­ро­вые дож­де­вые чер­ви, и мож­но будет раз­вле­кать­ся вдо­воль с посад­ка­ми тюль­па­но­вых луко­виц и редис­ки. Чудес­ный этот аро­мат, голой зем­ли, осво­бож­да­ю­щей­ся от снегов.

Сам таю­щий снег пах­нет очень хоро­шо, про­сто вол­шеб­но, не знаю, в чем тут сек­рет, может быть, в высво­бож­де­нии и пере­рас­пре­де­ле­нии энер­гии? Потен­ци­аль­ная в кине­ти­че­скую, кине­ти­че­ская в теп­ло­вую и обрат­но. У меня есть подру­га дет­ства, Юля. Она как-то тан­це­ва­ла на сва­дьбе дру­зей и была ска­зоч­но хоро­ша. Но к ней подо­шла гроз­ная тама­да-баян и убе­ди­тель­но попро­си­ла пере­дох­нуть: «вы нам всю про­грам­му сры­ва­е­те, девуш­ка, не оста­нав­ли­ва­е­тесь уже один час сорок пять минут». Юля при­сты­же­но села на сто­лов­ский кол­че­но­гий стуль­чик, и он немед­лен­но раз­ва­лил­ся под ней, не выдер­жав энер­ге­ти­че­ско­го напо­ра; вот о чем Эйн­штейн все­гда увле­чен­но повест­во­вал сво­им уче­ни­кам и даже язык пока­зы­вал — для боль­ше­го эффек­та. Хотя язык он жур­на­ли­стам, конеч­но, показывал.

Мне с кор­зи­ноч­кой, пле­те­ной из пру­тьев, пред­став­ля­ет­ся вот эти глы­бы льда спра­ва, и вот эти глы­бы сле­ва – гигант­ски­ми акку­му­ля­то­ра­ми, накап­ли­ва­ю­щи­ми всю зиму раз­ные энер­гии, а под солн­цем отда­ю­щи­ми ее. Ина­че чем может пах­нуть таю­щий снег – водой, да и толь­ко, а ведь не толь­ко. Завер­ше­ни­ем одной веч­но­сти и наступ­ле­ни­ем дру­гой, ско­рее так.

Весен­ние зву­ки вели­ко­леп­ны: скре­жет дере­вян­ной лопа­ты, стук ледору­ба, а вот про­та­щи­ли скре­пер для убор­ки сне­га с зага­доч­ным назва­ни­ем «Беду­ин». Назва­ние его я запом­ни­ла так хоро­шо пото­му, что стар­шая по дому всю зиму заку­па­ла на обще­ствен­ные сред­ства что-то такое, для чист­ки дво­ра, а потом отчи­ты­ва­лась: скре­пер малый «Беду­ин», две шту­ки. Кста­ти, навер­ня­ка ведь про­из­во­ди­те­ли скре­пе­ра подо­зре­ва­ли, что беду­и­ны – это коче­вые ара­бы Ара­вий­ско­го полу­ост­ро­ва и Север­ной Афри­ки, и вло­жи­ли в свой про­дукт допол­ни­тель­ный смысл. Он усколь­за­ет от меня.

Еще слу­чит­ся капель, бод­рое «кап-кап-кап» по жестя­ным кар­ни­зам, выщерб­лен­но­му асфаль­ту, бед­ным кры­шам низ­ко­рос­лых домов и при­стро­ек; из водо­сточ­ных труб — струй­кой побод­рее. Это вооб­ще что-то школь­ное, со сдво­ен­но­го рус­ско­го язы­ка и лите­ра­ту­ры: тема сочи­не­ния «в жиз­ни все­гда есть место подви­гу», и тает снег, и все хоро­шо, а будет еще лучше.

Хуже все­го вес­ной гряз­ный снег, мок­рый мусор и укра­ден­ный час. Дра­го­цен­ный утрен­ний час, когда подуш­ка с оде­я­лом к тебе осо­бен­но неж­ны. Это­го дол­го будет не хва­тать, прак­ти­че­ски до осе­ни. Пере­вод часов на лет­нее вре­мя в 2001 году про­изой­дет 27 мар­та, и это обид­но, пусть ожидаемо.

Еще вес­ной хоро­ши новые сапо­ги локаль­но­го цве­та на каб­лу­ке, шел­ко­вый пла­ток на голо­ве, взгляд слу­чай­но­го про­хо­же­го, ста­руш­ка с семеч­ка­ми и туа­лет­ной бума­гой на пере­вер­ну­том доща­том ящи­ке, выполз­шая после перерыва.

- Доч­ка! – обра­ща­ет­ся она ко мне, празд­но шата­ю­щей­ся с кор­зин­кой, пле­те­ной из пру­тьев, — семе­чек возь­ми! Сама жарила.

Поку­паю нелю­би­мые семеч­ки, они весе­ло шур­шат по кор­зин­ки­но­му дну. Самое луч­шее в весне – то, что она все-таки при­хо­дит. Про­сту­па­ет вне­зап­но, из тем­ных вече­ров, засне­жен­ных улиц, бес­ко­неч­ных дел, работ, про­ек­тов, тет­ра­док с домаш­ни­ми зада­ни­я­ми детей и мятых сче­тов за ком­му­наль­ные услу­ги. Выле­за­ет из мехо­во­го паль­то, вяза­но­го шар­фа, поло­са­тых теп­лых чулок и вале­нок на рези­но­вом ходу. Кида­ет­ся в тебя гиги­е­ни­че­ской пома­дой, обя­за­тель­ной при моро­зах, и полу­пу­стой бутыл­кой конья­ка – анти­де­прес­сан­та в метель. Насту­па­ет тебе на ногу в авто­бу­се, арти­стич­но руга­ет­ся, цеп­ко хва­та­ет за руку, обо­ра­чи­ва­ет­ся пре­крас­ной девуш­кой со свет­лы­ми коса­ми вокруг голо­вы и доб­рым лицом. «Вес­на при­шла!» — дога­ды­ва­ешь­ся ты, улы­ба­ешь­ся широ­ко, целу­ешь все еще холод­ный воз­дух и, кажет­ся, счастлив.