Per aspera ad astra!

Сквозь тер­нии к звез­дам – так зву­чит одно из изре­че­ний древ­не­рим­ско­го фило­со­фа, поэта и госу­дар­ствен­но­го дея­те­ля Луция Аннея Сене­ки. Это выра­же­ние дав­но уже ста­ло лейт­мо­ти­вом для раз­лич­ных орга­ни­за­ций, свя­зан­ных с изу­че­ни­ем и осво­е­ни­ем кос­мо­са. Путь к звез­дам дей­стви­тель­но тер­нист и сло­жен. За 50 с лиш­ним лет раз­ви­тия оте­че­ствен­ной кос­ми­че­ской сфе­ры было нема­ло взле­тов и паде­ний, три­ум­фов и пора­же­ний, лико­ва­ний и печали. 

О дости­же­ни­ях и нелег­ком пути к ним нам рас­ска­зал быв­ший заме­сти­тель глав­но­го кон­струк­то­ра ЦСКБ, кан­ди­дат тех­ни­че­ских наук, лау­ре­ат Госу­дар­ствен­ной пре­мии СССР — Миха­ил Федо­ро­вич Шум. 

- Миха­ил Федо­ро­вич, 12 апре­ля 1961 года Вы были на Бай­ко­ну­ре. Рас­ска­жи­те, пожа­луй­ста, о сво­их вос­по­ми­на­ни­ях. Как это происходило?

- Я был на 31‑й пло­щад­ке, не Гага­рин­ской. На кос­мо­дро­ме Бай­ко­нур, как он сей­час назы­ва­ет­ся, есть два стар­та для ракет типа Р‑7. Это вто­рая пло­щад­ка – Гага­рин­ский старт, и 31‑я пло­щад­ка в 12 кило­мет­рах от вто­рой, отку­да потом мы тоже мно­го раз запус­ка­ли и кос­мо­нав­тов, и гру­зо­вые кораб­ли. А тогда это была бое­вая пло­щад­ка для бое­вых ракет 8К74. Мы при­е­ха­ли туда для под­го­тов­ки бое­вой раке­ты, жили на 31‑й пло­щад­ке, но зна­ли, что гото­вит­ся полет человека. 

- А инфор­ма­ция была официальной?

- Вы зна­е­те, сколь­ко наро­ду идет во вре­мя под­го­тов­ки кос­мо­нав­тов? Это скрыть невоз­мож­но. Как ни кру­ти – народ все рав­но узна­ет и друг дру­гу пере­да­ет. Я знаю, что уже 12 апре­ля, когда начи­на­лась под­го­тов­ка, в Ленин­ске уже гото­ви­ли для митин­га три­бу­ны. Он еще не уле­тел, а под­го­тов­ка уже шла. В успе­хе все были уве­ре­ны. Ну а мы, конеч­но же, вышли, на буг­ре 31‑й пло­щад­ки сто­я­ли – смот­ре­ли. Мы виде­ли, как раке­та под­ня­лась, как она уходила. 

Дру­гое могу ска­зать. За 3 дня, кото­рые я жил на 31‑й, я ни разу не умыл­ся – воды не было. Мы жили в бара­ках. Когда полет закон­чил­ся и моск­ви­чи, вся эта кама­ри­лья гро­мад­ная схлы­ну­ла со вто­рой пло­щад­ки, мы пере­бра­лись с 31‑й туда и впер­вые за три дня умы­лись. При­е­ха­ли в гости­ни­цу – вода нор­маль­ная холод­ная есть. 

— Т.е. это в свя­зи с тем, что было мно­го народу?

- Есте­ствен­но, когда нас не мог­ли поме­стить на двой­ке. Там все было заня­то людь­ми, при­е­хав­ши­ми для обес­пе­че­ния запус­ка поле­та Гага­ри­на. Когда эта мас­са наро­да схлы­ну­ла, нам раз­ре­ши­ли поехать туда. Там были ком­фор­та­бель­ные по тем мер­кам усло­вия. Не в бара­ке, а в камен­ной гостинице.

- Ска­жи­те, пожа­луй­ста, несмот­ря на то, что Вы зна­ли зара­нее о поле­те, какие были эмо­ции от случившегося?

- Душев­ный подъ­ем, гор­дость за стра­ну, гор­дость за наше дело, тем более что мы зна­ли, что две сту­пе­ни раке­ты, кото­рая уно­си­ла Гага­ри­на, были сде­ла­ны у нас на заводе. 

- А как Вы при­шли в ЦСКБ?

- В 1957 году я кон­чил Куй­бы­шев­ский авиа­ци­он­ный инсти­тут. К нам при­е­ха­ли три чело­ве­ка из ЦСКБ, тогда он назы­вал­ся завод №1, и нача­ли гово­рить: «Ребя­та, мы полу­чи­ли новую тех­ни­ку, нам нуж­но сроч­но начи­нать ее изу­чать, ста­вить на про­из­вод­ство, поэто­му мы про­сим вас не идти в поло­жен­ный отпуск, а сра­зу прий­ти на рабо­ту. Отпуск мы вам дадим потом». Поэто­му уже 15 мар­та я посту­пил на завод, и в апре­ле мы уже уеха­ли в Под­лип­ки. Нам чита­ли лек­ции о том, что такое раке­та. Мы ходи­ли с таки­ми гла­за­ми, пото­му что были в кур­се авиа­ци­он­ных дел, но по ракет­ным делам мы не были опо­ве­ще­ны настоль­ко, и для нас это было пол­ной неожи­дан­но­стью. Мы про­ве­ли там с пере­ры­ва­ми все лето, в сен­тяб­ре я ушел в обе­щан­ный отпуск, а с октяб­ря мы уже нача­ли гото­вить пер­вые раке­ты. У пер­вой раке­ты баки были сва­ре­ны в Под­лип­ках и при­ве­зе­ны сюда, а раке­ту соби­ра­ли у нас. На вто­рой и тре­тьей раке­те баки были сва­ре­ны уже у нас. В том же 1958 году мы сде­ла­ли три раке­ты. Одна из них была учеб­ная, а две были отправ­ле­ны на поли­гон. Одна из них 17 фев­ра­ля 1959 года уле­те­ла, а вто­рая нет. В систе­ме кон­тро­ля дви­га­те­ля поста­ви­ли посто­ян­ный кон­троль за дав­ле­ни­ем. Про­цесс горе­ния идет вол­но­об­раз­но. Про­шел коле­ба­тель­ный про­цесс, и авто­ма­ти­ка его выклю­чи­ла. После это­го была изме­не­на систе­ма кон­тро­ля. Раке­ту вер­ну­ли на завод, пере­бра­ли, вычи­сти­ли, и она пошла обрат­но. Пер­вой же раке­той было под­твер­жде­но, что завод может их делать, и нача­лось серий­ное производство. 

Сна­ча­ла мы дела­ли чисто бое­вые раке­ты, потом была сде­ла­на трех­сту­пен­ча­тая раке­та 8А92. Она уже была пред­на­зна­че­на для выво­да кос­ми­че­ских аппа­ра­тов. Она близ­ка была к той, на кото­рой летал Гага­рин, но несколь­ко дру­гая. Эту раке­ту мы тоже боль­шей частью взя­ли у Под­ли­пок. А вот тре­тью раке­ту дела­ли само­сто­я­тель­но. Там тре­тья сту­пень зна­чи­тель­но отли­ча­лась, она была мощ­нее. Раке­та про­су­ще­ство­ва­ла неко­то­рое вре­мя, но когда дело дошло до кос­ми­че­ских аппа­ра­тов «Союз», кото­рые долж­ны идти на сты­ков­ку, тре­бо­ва­лось очень точ­ное вре­мя стар­та и точ­ность выве­де­ния. Мы раз­ра­бо­та­ли раке­ту 11А511. Это была пол­но­стью наша раке­та. Там уже модер­ни­зи­ро­ва­лись все три сту­пе­ни и систе­ма управления. 

Мы запу­сти­ли пер­вый «Союз», бес­пи­лот­ный, а там полу­чил­ся казус. Нам нуж­но был запус­кать два кораб­ля. Один т.н. актив­ный, дру­гой пас­сив­ный. Пер­вым выхо­дит актив­ный, потом пас­сив­ный, и они долж­ны состы­ко­вать­ся. Запу­сти­ли актив­ный корабль. Есть так назы­ва­е­мая зона види­мо­сти изме­ри­тель­но­го пунк­та. Зем­ля ведь круг­лая. Есть изме­ри­тель­ный пункт. У него есть зона види­мо­сти корабля. 

У сле­ду­ю­ще­го пунк­та тоже есть зона. Суще­ству­ет зона пере­кры­тия, когда оба пунк­та видят корабль. Когда угол малень­кий, веро­ят­ность про­хож­де­ния радио­ко­ман­ды низ­кая у обо­их пунк­тов. Реши­ли задуб­ли­ро­вать­ся и выдать с двух пунк­тов одну и ту же коман­ду. С это­го не прой­дет, так с того прой­дет. Посколь­ку они выда­ют­ся авто­ма­ти­че­ски по сиг­на­лам точ­но­го вре­ме­ни, они были выда­ны одно­вре­мен­но. Импуль­сы с обо­их пунк­тов нало­жи­лись, и полу­чи­ли на бор­ту осо­бо важ­ную коман­ду на под­рыв объ­ек­та. Про­изо­шел под­рыв объекта.

- Ниче­го себе!.. Миха­ил Федо­ро­вич, Вы как-то рас­ска­зы­ва­ли про слу­чай на космодроме.

- Я к нему и иду. Сна­ча­ла у всех был шок. Пока комис­сия раз­би­ра­лась и уста­нав­ли­ва­ла при­чи­ну под­ры­ва, реши­ли все-таки пустить вто­рой бес­пи­лот­ный корабль, пас­сив­ный, что­бы он сле­тал в кос­мос, вер­нул­ся на зем­лю и т.д.

И вот, 14 декаб­ря 1966 года мы пошли на этот запуск, и во вре­мя запус­ка раке­ты про­изо­шло ава­рий­ное выклю­че­ние дви­га­те­ля. Само по себе ава­рий­ное выклю­че­ние дви­га­те­ля ни к каким серьез­ным послед­стви­ям не при­во­дит. Раке­та оста­лась на сто­ле. Пошли на стол, каби­на дви­жет­ся, подо­шел Мишин, подо­шел Коз­лов. Уви­де­ли, что на одном бло­ке про­изо­шел про­гар наруж­ной обшив­ки хво­сто­во­го отсе­ка. Хвост у нас кле­па­ный, тон­кая обшив­ка, а под ней дви­га­тель. Уви­де­ли, что там неболь­шие дыроч­ки, пла­мя-то было. Мишин ска­зал, что пус­кать раке­ту не будем. Давай­те сли­вать и на съем. Мы пошли смот­реть, что там было. 

И вот здесь все забы­ли об одной вещи, что раке­та сто­ит твер­до на зем­ле, зем­ля вра­ща­ет­ся, а гиро­ско­пы сохра­ня­ют неиз­мен­ное поло­же­ние в про­стран­стве. Дошло до кон­це­вых кон­так­тов, выдав коман­ду на отстрел кораб­ля. У нас есть систе­ма ава­рий­но­го спа­се­ния. Верх­няя часть отстре­ли­ва­ет­ся. Она отстре­ли­лась, пара­шют вышел, а мы в это вре­мя под раке­той. Само по себе это ниче­го, но когда это сра­бо­та­ло, оно подо­жгло оста­ток раке­ты, и она нача­ла гореть свер­ху. Начал­ся пожар. Мы побе­жа­ли кто куда. В конеч­ном сче­те раке­та взорвалась.

- Это был быст­рый процесс?

- Нет, он был не быст­рым, сла­ва Богу, ина­че бы мы с вами сей­час не раз­го­ва­ри­ва­ли. В это вре­мя мы как раз рас­смат­ри­ва­ли дви­га­те­ли под раке­той. Я уви­дел отра­же­ние от пла­ме­ни, заре­во, потом был звук, и вся раке­та задро­жа­ла. А даль­ше все бежать. Мы побе­жа­ли в стар­то­вое соору­же­ние. В общем, там бетон. Мы туда убе­жа­ли. Сна­ча­ла дума­ли про­брать­ся в бун­кер. Но, как у нас обыч­но про­ис­хо­дит, без­опас­ность одних пре­вра­ща­ет­ся в пре­пят­ствие для дру­гих. Что­бы никто не мог про­ник­нуть в бун­кер, поста­ви­ли на него амбар­ный замок, а клю­чей у нас не было. Нам ска­за­ли ухо­дить по кис­ло­род­но­му кана­лу. Мы пошли по нему, и там нас застал основ­ной взрыв. По нам про­шлась вол­на, в узком про­хо­де нас при­лич­но протащила.

- Взрыв силь­ный был?

- Старт раз­нес­ло. От стар­та ниче­го, кро­ме бето­на, не оста­лось. Раке­та раз­ле­те­лась на мел­кие кусоч­ки. Курт­ка, кото­рая на мне была, за счет того, что там было силь­ное дав­ле­ние, так про­пи­та­лась пылью и всем, что я ее боль­ше не наде­вал. Мы сто­я­ли сколь­ко-то вре­ме­ни, пыта­лись не дышать, пока шла вол­на. Думал – выдох­ну, а она как кляп в рот. Но потом все кон­чи­лось. Мы выско­чи­ли на ули­цу, гля­ну­ли, а там ниче­го нет. 

- Сколь­ко в общей слож­но­сти про­шло от воз­го­ра­ния до взрыва?

- Я не могу точ­но ска­зать, но от момен­та, когда про­шло АВД (авто­ма­ти­че­ское выклю­че­ние дви­га­те­ля), до взры­ва про­шло 15 минут. 

- Миха­ил Федо­ро­вич, а отку­да чаще запус­ка­ли аппа­ра­ты, с Пле­сец­ка или с Байконура?

- Запус­ка­ли и отту­да, и отсю­да. Когда мы раз­ра­бо­та­ли «Янтарь», пер­вый его запуск был с север­но­го поли­го­на, а потом к нему при­со­еди­нил­ся и южный. 

- А как выби­рал­ся поли­гон, с кото­ро­го будет про­из­во­дить­ся пуск?

- Тут мно­го фак­то­ров. Напри­мер, «Янтарь» у нас север­ный поли­гон про­сил сам. Мы тоже были заин­те­ре­со­ва­ны в том плане, что южный поли­гон был очень занят пило­ти­ру­е­мы­ми запус­ка­ми, шла боль­шая про­грам­ма. Есте­ствен­но, мы пони­ма­ли, что при­о­ри­тет будет отдан пило­ти­ру­е­мым, а стар­та все­го два. На севе­ре же три стар­та. Мы пони­ма­ли, что там будет про­ще. Наша про­грам­ма будет одной из при­о­ри­тет­ных для полигона. 

- А какую функ­цию выпол­нял «Янтарь»?

- Наблю­де­ние.

- Как «Зенит»?

- Да, тоже фото­на­блю­де­ние, но «Янтарь» более совер­шен­ный. Он имел несколь­ко спо­со­бов достав­ки инфор­ма­ции. Если в «Зени­те» вы полу­чи­те инфор­ма­цию толь­ко тогда, когда аппа­рат сядет, то на «Янта­ре» уже было две кап­су­лы. Он лета­ет, накап­ли­ва­ет инфор­ма­цию и отстре­ли­ва­ет кап­су­лу с инфор­ма­ци­ей. Мож­но под­кор­рек­ти­ро­вать рабо­ту аппа­ра­та, полу­чив дан­ные с пер­вой кап­су­лы. Потом вто­рая кап­су­ла спус­ка­ет­ся, а тре­тья уже внут­ри спа­са­е­мо­го аппарата. 

- А сей­час ведь мож­но в режи­ме реаль­но­го вре­ме­ни пере­да­вать по радио­ка­на­лам информацию?

- Не все­гда в реаль­ном. У него тоже есть запись, и он может при про­ле­те над опре­де­лен­ной точ­кой сбро­сить инфор­ма­цию. Ино­гда аппа­рат нахо­дит­ся с дру­гой сто­ро­ны зем­ли. Для того что­бы пере­да­вать отту­да инфор­ма­цию, нужен спут­ник-ретранс­ля­тор, поэто­му инфор­ма­ция не все­гда пере­да­ет­ся в реаль­ном вре­ме­ни. Есть и запись, и пере­да­ча в реаль­ном времени. 

- Миха­ил Федо­ро­вич, а какое изде­лие Вы раз­ра­ба­ты­ва­ли вме­сте с Ген­на­ди­ем Яко­вле­ви­чем Гусь­ко­вым и его командой?

- Это был пер­вый аппа­рат, кото­рый мог пере­да­вать инфор­ма­цию по радио­ка­на­лу и в реаль­ном мас­шта­бе вре­ме­ни, и в запи­си – «Янтарь» КС1. Его запу­сти­ли в 1970‑х. Для него был спутник-ретранслятор.

- Ска­жи­те, а како­ва была веро­ят­ность пере­хва­та сиг­на­ла зару­беж­ны­ми спутниками?

- Веро­ят­ность была высо­кая, хотя все антен­ны узко­на­прав­лен­ные. Дело в том, что все это было зашиф­ро­ва­но с помо­щью крип­то­за­щи­ты, поэто­му полу­чить сиг­нал мож­но, а что­бы рас­шиф­ро­вать его, нуж­но силь­но потрудиться.

- А фото­гра­фии Луны, кото­рые были пере­хва­че­ны, были не зашифрованы?

- Нет, не были. Даже был такой казус. Когда мы впер­вые осу­ще­стви­ли мяг­кую посад­ку на Луну, Луна‑9, там был метод пере­да­чи инфор­ма­ции с помо­щью фото­те­ле­гра­фа. Полу­чи­ли инфор­ма­цию мы, полу­чи­ли ее в Аме­ри­ке, и полу­чи­ла инфор­ма­цию англий­ская обсер­ва­то­рия Jodrell Bank. Послед­ние взя­ли и опуб­ли­ко­ва­ли сним­ки рань­ше наших. Аме­ри­кан­цы потом над ними посме­я­лись. Дело в том, что для уве­ли­че­ния чет­ко­сти мы умень­ши­ли вдвое ско­рость дви­же­ния бума­ги. Англи­чане полу­чи­ли это на обыч­ной ско­ро­сти и опуб­ли­ко­ва­ли, а на сле­ду­ю­щий день опуб­ли­ко­ва­ли мы с нор­маль­ны­ми мас­шта­ба­ми. Вот аме­ри­кан­цы и посме­я­лись, ска­зав, что то, что весь мир друг за дру­гом сле­дит – вопро­са нет, но рус­ские сде­ла­ли – пусть они и пуб­ли­ку­ют, тем более, что мас­штаб у англи­чан непра­виль­ный. Т.е. если на фото­гра­фии круг, то у них полу­чил­ся вытя­ну­тый овал. 

Когда идет спор, были ли аме­ри­кан­цы на Луне, наши гово­рят: мы же все это соб­ствен­ны­ми гла­за­ми виде­ли. Какой-то чудак напи­сал, что Гага­рин не летал вовсе. Люди хотят зара­ба­ты­вать на чем угод­но. То, что аме­ри­кан­цы были на Луне, – факт. Так же, как аме­ри­кан­цы ска­за­ли, что отсле­жи­ва­ли Гага­ри­на с того момен­та, как он сел в корабль. Нача­лись раз­го­во­ры по эфи­ру, а у них в Тур­ции сто­я­ли мощ­ные радио­стан­ции, и они зна­ли нашу часто­ту. То, что гото­вит­ся, они зна­ли. Это сек­рет поли­ши­не­ля. Тем более, что после того, как Звез­доч­ка и Чер­нуш­ка сле­та­ли, ака­де­мик Гозен­ко гово­рил, что сле­ду­ю­щим поле­тит чело­век. Это же не скро­ешь – столь­ко людей привлечено. 

- Миха­ил Федо­ро­вич, Вы дав­но ушли на пенсию?

- В нояб­ре 2008 года, когда обжог руку. 

Я при­вык не верить раз­го­во­рам, а сам смот­реть. Сей­час рука у меня более-менее нача­ла рабо­тать, а тогда почти не сги­ба­лась, поэто­му я решил уйти, да и воз­раст уже. Ходить про­сто пред­ста­ви­те­лем я не захотел. 

- Вы явля­е­тесь пред­ста­ви­те­лем пер­во­го, леген­дар­но­го поко­ле­ния работ­ни­ков ЦСКБ, кото­рое пус­ка­ло в кос­мос раке­ту Р‑7, раз­ра­ба­ты­ва­ло «Союз». Есть ли сей­час кон­тин­гент, есть ли сме­на поко­ле­ний, или наблю­да­ет­ся какой-то упадок?

- Я счи­таю, что сме­на поко­ле­ний идет, и при­шли очень хоро­шие ребя­та, тол­ко­вые, дума­ю­щие, и пока­зы­ва­ют очень хоро­шие резуль­та­ты. При­шли достой­ные ребя­та нам на сме­ну, я счи­таю. ЦСКБ очень силь­ная орга­ни­за­ция, и кад­ры у нее хоро­шие. Сей­час раз­ра­ба­ты­ва­ют «Союз‑1», новую раке­ту, кото­рая будет исполь­зо­вать дви­га­тель НК33. Гото­вим раке­ту в Куру. Ребя­та туда езди­ли, там раке­ту испы­та­ли, и я так пола­гаю, что в этом году будет пер­вый пуск оттуда. 

- Ска­жи­те, пожа­луй­ста, сей­час одна из акту­аль­ных тем – отно­ше­ние к кос­мо­су и кос­мо­нав­ти­ке в нашей стране. Лет 20–30 тому назад мож­но было спро­сить у маль­чи­шек и каж­дый пятый или деся­тый ска­зал бы, что хочет стать кос­мо­нав­том, когда вырас­тет. Сей­час это не наблю­да­ет­ся, инте­рес угас. 

С чем это свя­за­но, на Ваш взгляд?

- Все новые вещи при­вле­ка­ют повы­шен­ный инте­рес, а потом это ста­но­вит­ся обы­ден­но­стью. Запус­ком кос­мо­нав­та на око­ло­зем­ную орби­ту нико­го не уди­вишь, ниче­го сверхъ­есте­ствен­но­го в этом нет. Будем гово­рить так – и про­па­ган­ды это­го нет, никто не гово­рит — ради чего они лета­ют. Надо это пропагандировать. 

- Т.е. про­па­ган­да долж­на быть?

- Долж­на быть обя­за­тель­но. Недав­но был скан­дал меж­ду пред­ста­ви­те­ля­ми Мино­бо­ро­ны и Рос­кос­мо­са по при­сво­е­нию зва­ния героя воен­но­му кос­мо­нав­ту. Воен­ные отка­за­ли ему в этом зва­нии, ска­зав, что заслуг у него нет. Поду­ма­ешь – сле­тал, что тако­го? Рос­кос­мос насто­ял, и ему при­сво­и­ли. И дей­стви­тель­но воз­ни­ка­ет вопрос: «Что он сде­лал тако­го?». Понят­но, когда пер­вые лета­ли – это что-то неиз­ве­дан­ное, опас­ность боль­шая. Нуж­но гово­рить о резуль­та­тах, что этим достиг­ну­то, ина­че народ начи­на­ет инте­ре­со­вать­ся: «Для чего они сле­та­ли?», «Что это дало?».