РОМАН ОШИБОК.

О «Цве­точ­ном кре­сте» Еле­ны Коля­ди­ной напи­са­но мно­гое. По непо­нят­ным при­чи­нам эта кни­га ста­ла лау­ре­а­том пре­мии «Рус­ский Букер 2010», вспо­ло­шив и оза­да­чив лите­ра­тур­ную и око­ло­ли­те­ра­тур­ную обще­ствен­ность. Роман ана­ли­зи­ро­ва­ли и обсуж­да­ли мно­го­крат­но, луч­ши­ми ста­тья­ми мне пока­за­лись сле­ду­ю­щие – ост­ро­ум­ная на сай­те «Втопку.ру» (http://vtopku.ru/node/240) и взве­шен­ная на Оpenspace (http://www.openspace.ru/literature/events/details/19028/?expand=yes#expand).

Я нача­ла читать «Цве­точ­ный крест» уже после изу­че­ния кри­ти­че­ских мате­ри­а­лов, и чув­ство­ва­ла неко­то­рое напря­же­ние – боя­лась, что на вос­при­я­тие тек­ста рецен­зии повли­я­ют самым нега­тив­ным обра­зом; хоте­лось быть объ­ек­тив­ной и бес­при­страст­ной. Настро­и­лась мак­си­маль­но кор­рект­но, более того – воз­ник­ло горя­чее жела­ние отыс­кать в романе нечто вели­кое, а может быть — гени­аль­ное. При­ня­лась за чтение. 

Что ж, всю тщет­ность поис­ков гени­аль­но­го я ощу­ти­ла мгно­вен­но. Роман Еле­ны Коля­ди­ной начи­на­ет­ся так:

«— В афед­рон не дава­ла ли?..

Задав­ши сей неожи­дан­но вырвав­ший­ся вопрос, отец Логгин сме­шал­ся. И зачем он спро­сил про афед­рон?! Но сло­во это так нра­ви­лось два­дца­ти­од­но­лет­не­му отцу Логги­ну, так отли­ча­ло его от тем­ной паст­вы, знать не зна­ю­щей, что для под­пер­дел­ки, под­б­здел­ки, срач­ни­цы, жопы и охо­да есть гра­мот­ное, бла­го­леп­ное и бла­го­об­раз­ное наре­чие — афед­рон. В том муд­рость Божья, что для каж­до­го, даже само­го греш­но­го чле­на муже­ско­го и жен­ско­го, скот­ско­го и птиц­ко­го, сотво­рил Гос­подь, изыс­кав вре­мя, боже­ское назва­ние в про­ти­во­вес — дья­воль­ско­му. Сра­ка — от лука­во­го. От Бога — афедрон!».

Ниже:

«Отец Логгин нерв­но поче­сал пазу­ху под мыш­цей. Пере­кре­стил­ся. Воз­зрил­ся на Феодосью.

Как весен­ний ручей жур­чит неж­но, под­мы­вая набух­шие кри­стал­лы сне­га, сияя в каж­дой кру­пин­ке ага­ман­то­вым отблес­ком, плес­кая в слю­дя­ные окон­ца ноч­ных тон­ких льди­нок, отра­жая небес­ный свод и сол­неч­ные огни, так сия­ли на бело­снеж­ном лице Фео­до­сии голу­бые гла­за, огром­ные и свет­лые, как любовь отца Логги­на к Богу».

И вели­ко­леп­ное:

«Сморг­нул вежа­ми, встрях­нул главой».

Вежа­ми, зна­чит, сморг­нул. Вслед­ствие того, что зага­доч­ные мор­га­ю­щие «вежи» встре­тят­ся чита­те­лю на стра­ни­цах «Цве­точ­но­го кре­ста» еще несколь­ко раз, об ошиб­ке кор­рек­то­ра речи не идет. Ну, да неважно.

Итак, сра­зу появ­ля­ют­ся глав­ные герои. Отец Логгин и Фео­до­сья. Дей­ствие про­ис­хо­дит как бы в 1674 году в Тотьме, Фео­до­сья – пят­на­дца­ти­лет­няя отро­ко­ви­ца, отец Логгин – новый слу­жи­тель мест­ной церк­ви, по ходу повест­во­ва­ния он изобиль­но ведет с Фео­до­сьей тео­ло­ги­че­ские бесе­ды, страст­но желая отро­ко­ви­цы­но­го тела. 

Фео­до­сья же пре­лю­бо­дей­ству­ет в гор­ни­цах со стран­ству­ю­щим ско­мо­ро­хом Исто­мой, рожа­ет мла­ден­ца муже­ско­го полу, под чут­ким руко­вод­ством отца Логги­на муча­ет­ся угры­зе­ни­я­ми сове­сти, отре­за­ет себе кли­тор, раз­го­ва­ри­ва­ет со смер­тью, выстра­и­ва­ет во сла­ву Гос­по­да цве­точ­ный крест, по сово­куп­но­сти гре­хов ее аре­сто­вы­ва­ют, и при­го­ва­ри­ва­ет к сожжению. 

«Дверь рез­ким тыч­ком рас­тво­ри­лась, и голос отца Логги­на выкрикнул:

— Фео­до­сья Лари­о­но­ва, выхо­ди! Ты аре­сто­ва­на по обви­не­нию в бого­от­ступ­ни­че­стве, идо­ло­по­клон­стве, кол­дов­стве и глумлении».

1674 год на дво­ре, хочет­ся напом­нить. Фео­до­сье, взя­тая под арест, вопре­ки ожи­да­ни­ям адво­ка­та не пред­ла­га­ют, пра­ва Миран­ды не зачи­ты­ва­ют, но она не уны­ва­ет и начи­на­ет в зато­че­нии – вни­ма­ние! – писать книгу. 

«— Одна в остро­ге, но мне не груст­но, ибо тво­рю я кни­гу, — с удив­ле­ни­ем отме­ти­ла Феодосья.

Как тыся­чи людей до нее и тыся­чи, что будут после нее, она откры­ла для себя насла­жде­ние твор­че­ством, кото­ро­му не поме­ха любые сте­ны, доволь­но кус­ка чер­но­го хле­ба и мис­ки капу­сты, кото­рое застав­ля­ет вре­мя про­ле­тать неза­ме­чен­ным, исти­ца­ти сия­ю­щи­ми откры­ти­я­ми, обу­ре­вать­ся жаж­дой все новых тво­ре­ний, лететь вооб­ра­же­ни­ем в самые недо­ся­га­е­мые места и обсто­я­тель­ства, тре­пе­тать от най­ден­но­го лепо­го сло­ва, зву­ка или мазка».

Вот так и тво­ри­ла, думаю, Еле­на Коля­ди­на – тре­пе­ща от най­ден­но­го лепо­го сло­ва, жаль, что так страш­но она оши­ба­лась в оцен­ках «лепо­сти», ина­че не смы­ка­ли бы ее пер­со­на­жи «вежи», не куша­ли бы вил­ка­ми кар­то­фель и ман­да­ри­ны (!), и не стро­и­лись бы фра­зы таким нево­об­ра­зи­мым образом:

«Взор отца Логги­на запы­лал. Он зело любил дис­кус­сии! Но вящей того любил отец Логгин настав­ле­ния… Полю­бо­вав­шись с мгно­ве­ние на завер­шен­ность и афо­ри­стич­ность сво­ей фор­му­ли­ров­ки, отче взгля­нул на Феодосию».

«Впро­чем, на сей факт у меня оче­вид­цев либо веще­ствен­ных ули­че­ний нет».

«Этим же ран­ним утром отцом Логги­ном были посла­ны нароч­ные в Волог­ду с дву­мя гра­мо­та­ми: докла­дом о слу­чив­ших­ся собы­ти­ях и вопро­сом, как посту­пить с выве­ден­ной на чистую воду кол­ду­ньей и богоотступницей». 

«Отец Логгин взял на воору­же­ния зело яркие эпи­те­ты о скот­ской жиз­ни языч­ни­ков, их мно­го­жен­стве, орга­и­сти­че­ских пляс­ках на капи­щах и про­чих диких прегрешениях».

Тотьми­чи, по воле авто­ра, с лег­ко­стью исполь­зу­ют сле­ду­ю­щие сло­ва и выра­же­ния: «резю­ме», «офи­ци­аль­ный пред­ста­ви­тель», «карье­ра», «мас­штаб», «реше­ние вла­стей», «ради­ус», и так далее, и так далее. А еще они «ста­но­вой жилой» вели­ча­ют отче­го-то муж­ской поло­вой орган, совер­шен­но забыв­ши, что так назы­ва­ет­ся позво­ноч­ник. Пере­пу­та­ли, с кем не бывает. 

Закан­чи­ва­ет­ся роман не менее афористично.

«И толь­ко зво­нарь Тихон и воз­люб­лен­ная им вдо­ва с реч­ки Царе­вой не зна­ли ни о Божьем оке, ни о мираж­ном пожа­ре. Оне зато­пи­ли баню и раз­об­ла­чи­ли друг дру­га, и слад­ко цело­вал Тихон уста и щеки вдо­вы, и лас­ко­во дро­чил ее белую шею, и нежил ее гру­ди, и лас­кал ее тело, и вды­хал ее воло­сы, и думал о том, что сбы­лась-таки его прось­ба перед цве­точ­ным крестом».

И еще:

«…отец Логгин рас­пра­вил пле­чи и оки­нул взо­ром устрем­лен­ную впе­ред доро­гу, по кото­рой дол­жен был он въе­хать в новую пре­крас­ную жизнь. На сем завер­ша­ет­ся весе­лая тотем­ская гали­ма­тья об огнен­ной елде и золо­тых ляд­ви­ях. И начи­на­ет­ся ска­за­ние об мос­ков­ском уче­ном мона­хе Федо­сее Ларионове».

Более все­го Цве­точ­ный крест напо­ми­на­ет Гав­ри­ли­а­ду от Ники­фо­ра Ляпи­са-Тру­бец­ко­го: «Гав­ри­ла ждал в заса­де зай­ца, Гав­ри­ла зай­ца подстрелил…».

О чем бы ни писа­ла Еле­на Коля­ди­на, она пишет об огнен­ной елде и афед­роне, вопре­ки общей эро­ти­че­ской направ­лен­но­сти рома­на и оби­лию полу­цен­зур­ных выра­же­ний, впе­чат­ле­ние он про­из­во­дит самое асе­ку­су­аль­ное. Зара­нее пере­жи­ваю об мос­ков­ском уче­ном мона­хе Федо­сее Ларионове.

В сво­ем интер­вью буке­ров­ская лау­ре­ат­ка поми­мо весе­ло­го рас­ска­за о Боге, что наблю­дал за ее рабо­той, сидя нога на ногу, рас­ска­зы­ва­ет еще о том, что пер­во­на­чаль­ное назва­ние рома­на было «Тотем­ская гали­ма­тья», мне оно кажет­ся более точ­ным, но все же — не един­ствен­но вер­ным. Посколь­ку автор никак не поин­те­ре­со­ва­лась реа­ли­я­ми быта, осо­бен­но­стя­ми речи и про­чи­ми исто­ри­че­ски­ми дета­ля­ми жиз­ни Тотьмы сем­на­дца­то­го века, к ее про­из­ве­де­нию они не име­ют ни малей­ше­го отно­ше­ния, и луч­шим назва­ни­ем было бы про­стое «Гали­ма­тья», но я вооб­ще хоте­ла не об этом, увлекалась.

Я хоте­ла бы напи­сать кни­гу. Фабу­ла про­сто: чле­ны жюри Буке­ров­ско­го коми­те­та под­вер­га­ют­ся шан­та­жу и гоне­ни­ям, име­ю­щим целью сде­лать лау­ре­а­том пре­мии неко­то­рую писа­тель­ни­цу с пло­хим рома­ном «Цве­точ­ный ноль». Пусть зло­умыш­лен­ник или целая зло­умыш­лен­ная груп­па тер­ро­ри­зи­ру­ют авто­ри­тет­ное жюри, кра­дет их детей, пред­ла­га­ет взят­ки, угро­жа­ет сры­ва­ни­ем масок и пол­ным раз­об­ла­че­ни­ем чудо­вищ­ных тайн; отдель­но – пол­ное пере­чис­ле­ние чудо­вищ­ных тайн, разумеется. 

Кста­ти, в состав жюри про­шло­го года поми­мо пред­се­да­те­ля — Рус­ла­на Кире­ева, вошли кри­ти­ки Ман­ри­на Аба­ше­ва (Пермь), Мария Реми­зо­ва, про­за­ик Вале­рий Попов (Санкт-Петер­бург), режис­сер и сце­на­рист Вадим Абдрашитов.