Его река

«Пред­став­ля­ешь, — ска­зал Рома, закры­вая за собой дверь купе, — в кори­до­ре ходит девуш­ка и раз­го­ва­ри­ва­ет с теле­фо­ном». «И что», — ска­за­ла я, подо­зре­вая, что он тай­но выпил. «Дело в том, — ска­зал Рома, — что она поте­ря­ла теле­фон и про­сит его отклик­нуть­ся. Посы­ла­ет голо­со­вые сооб­ще­ния, а так­же энер­ге­ти­че­ские вол­ны, шесть волн транс­фор­ма­ци­он­ной люб­ви, я даже запи­сал, чтоб не забыть». И прав­да, запи­сал на ладо­ни: 6 волн. трансф. л. Мы еха­ли в Волгоград.

Вол­го­град – опре­де­лен­но не город для роман­ти­че­ских исто­рий. Вол­го­град – город-герой, там тек­ли реки кро­ви, по реке кро­ви плы­ли тела, а когда при­шла зима, все это еще и замерз­ло. Вол­го­град – место подви­га, тут сле­ду­ет без вся­ких капель, мгно­вен­но выда­вить из себя раба, встать в ата­ку и через пять секунд пасть смер­тью храб­рых на поле бит­вы. Вол­го­град – поле бит­вы. Роман­ти­че­ским исто­ри­ям над­ле­жит слу­чать­ся в сия­ю­щей Ниц­це, рос­кош­ном Брюг­ге, смир­ном Любе­ке или хотя бы на курор­тах Крас­но­дар­ско­го края, где дегу­сти­ру­ют бай­хо­вые чаи мест­но­го про­ис­хож­де­ния и стру­ят­ся мине­раль­ные воды.

Но мы при­е­ха­ли в Вол­го­град. Вышли из поез­да что-то там в нача­ле девя­то­го утра, я и Роман Хаха­лин, с редак­ци­он­ны­ми зада­ни­я­ми посе­тить пре­мье­ру филь­ма «Ста­лин­град» режис­се­ра Федо­ра Бон­дар­чу­ка, где послед­ний дол­жен был при­сут­ство­вать и отве­чать. Отве­чать на вопро­сы в ходе пресс-кон­фе­рен­ции, плюс вол­го­град­ские това­ри­щи раз­до­бы­ли мак­си­маль­ное коли­че­ство живых еще вете­ра­нов. Ниче­го роман­тич­но­го, я же говорю.

Вол­го­град­ский вок­зал являл собой памят­ник ста­ли­низ­му в плане архи­тек­ту­ры и обще­го настро­е­ния: коман­ди­ро­воч­ные и празд­ные гости горо­да шли акку­рат­ны­ми колон­на­ми, не пута­ясь в пока­за­ни­ях и меж метал­ло­ис­ка­те­ля­ми. При­вок­заль­ная пло­щадь уди­ви­ла отсут­стви­ем так­си­стов, Роман флег­ма­тич­но пред­по­ло­жил, что у них уже «сдан план». Оди­чав­шие марш­рут­ки азарт­но стар­то­ва­ли с раз­ных мест, вовсе не оста­но­воч­ных. Всю­ду празд­но­ва­ла себя жизнь: одно­ра­зо­вые пла­сти­ко­вые тарел­ки из-под шаш­лы­ка не вле­за­ли в урну, алко­го­лик с хоро­шим ста­жем тай­но быст­ро опу­сто­шал уже вто­рой фан­фу­рик, а тол­стая баба ора­ла на сну­ло­го мужа: «Сука ты, послед­няя сука, а еще и мудак».

Забро­ни­ро­ван­ная по интер­не­ту гости­ни­ца ста­ро­не­мец­ко­го назва­ния «Домик-пря­ник» не ока­за­лась похо­жа на пря­ник. Да и на домик, в общем, тоже; ско­рее, это был про­стор­ный гараж, куда удач­но встро­и­ли ряд уни­та­зов, вот вам и отдель­ные уют­ные номе­ра с видом. Вид на Роди­ну-мать в Вол­го­гра­де есть ото­всю­ду, не заба­лу­ешь, а рядом про­ле­га­ла ули­ца Хиро­си­мы. Номер достал­ся нор­маль­ный, но вай-фай отыс­кал­ся толь­ко в кори­до­ре, куда мы с ноут­бу­ком и отпра­ви­лись про­ве­рить почту. Кори­дор вме­щал еще пару гости­нич­ных ком­нат, и вот в одном из них нача­лась и про­дол­жа­лась насто­я­щая оргия. Я при­слу­ши­ва­лась с ува­же­ни­ем, учи­ты­вая два часа попо­лу­дни – есть что-то неисто­вое, что­бы стать участ­ни­ком оргии позд­ним утром. Пери­о­ди­че­ски дверь чуд­но­го номе­ра откры­ва­лась, и отту­да выхо­ди­ли люди; пре­об­ла­да­ли кра­сав­цы восточ­но­го типа. Я сна­ча­ла пыта­лась их счи­тать, потом пере­ста­ла, и имен­но в этот момент один, баю­ка­ю­щий в руках рас­ши­тую бисе­ром подуш­ку-дум­ку, ска­зал мне при­мер­но сле­ду­ю­щее: «Сво­им шпи­он­ством в места обще­го поль­зо­ва­ния вы меша­е­те людям тру­да насла­ждать­ся субботой».

Восточ­ный кра­са­вец про­пал за углом, потом появил­ся, поиг­ры­вая дои­сто­ри­че­ским фла­ко­ном вод­ки на пол­то­ра лит­ра. У тако­го фла­ко­на име­ет­ся тол­стень­кая руч­ка. «Выпьем, сест­ра», — ска­зал он мне, про­тя­ги­вая емкость, ста­кан­чик для зуб­ных щеток, где в неве­до­мой суб­стан­ции пла­ва­ли пласт­мас­со­вые рыбы.

Я испу­га­лась и потре­бо­ва­ла от Рома­на спа­се­ния; он надел пиджак в клет­ку и отвез меня на глав­ную ули­цу горо­да. Глав­ная ули­ца немно­го отли­ча­лась от самар­ской Побе­ды, но в луч­шую сто­ро­ну – по край­ней мере, про­сти­ту­ток в стра­те­ги­че­ски зна­чи­мых точ­ках не сто­я­ло. А может, мы не заме­ти­ли, хоть спе­ци­аль­но шли пеш­ком долго.

Пре­мье­ра филь­ма про­шла обык­но­вен­но, Федор Бон­дар­чук выгля­дел хоро­шо, но тоже обык­но­вен­но, и я пре­сы­щен­но ска­за­ла Рома­ну: «Пол­го­да назад его на юби­лее Новой Газе­ты встре­ча­ла, подумаешь».

Далее пал вечер; конец сен­тяб­ря, широ­та южнее нашей, тем­не­ет рез­ко, и нет этих сла­бых длин­ных суме­рек, типа самар­ских. Хоте­лось есть, и что­бы ста­ло теп­ло. Раз­ные ресто­ра­ны по пути, а так­же кафе и сто­ло­вые очень хоте­ли нас покор­мить, но не мог­ли. У них ото­бра­ли воду, напрочь ото­бра­ли воду, и гро­зи­ли электричеством.

«К сожа­ле­нию, по сани­тар­ным усло­ви­ям», — одно­об­раз­но гово­ри­ли нам адми­ни­стра­то­ры раз­но­го веса, пола, цве­та волос и раз­ме­ра обуви.

«Поедем в гости­ни­цу, — ска­зал Роман. – Домик же, все-таки, пря­ник. Купим жрат­вы в мага­зине. Хле­ба там, колбасы».

«Не хочу в гости­ни­цу, — ска­за­ла я. – Там этот тип, кото­рый насчет шпионства».

«Каприз­ни­ча­ешь», — ска­зал Роман с любовью.

«Да, — ска­за­ла я. – Хочу на Вол­гу! Поче­му в горо­де на Вол­ге я не вижу Вол­ги? Это как-то странно».

Роман бла­го­род­но не стал напо­ми­нать, что от мое­го лич­но­го дома до Вол­ги ров­но сто шагов на запад, и я совер­шаю их ред­ко. Мы шли в бук­валь­но непро­гляд­ной уже тьме и кро­меш­ном холо­де. Холод послед­них дней сен­тяб­ря – это общая сово­куп­ность зудя­щей сыро­сти, низ­ких тем­пе­ра­тур, оглу­ша­ю­ще­го запа­ха пре­лых листьев и воды, кото­рая уже соглас­на пре­вра­тить­ся в лед. Плюс звезд­ное небо над голо­вой, так счи­тал Имма­ну­ил Кант.

«Я все при­ду­мал», — ска­зал Роман, свер­кая очка­ми. Он хотел, что­бы я не мерз­ла, не суе­ти­лась с око­че­нев­ши­ми крас­ны­ми паль­ца­ми, похо­жи­ми на сыро­коп­че­ные колбаски.

Он все при­ду­мал, и через мину­ту мы раз­ме­сти­лись на зад­нем сиде­нье так­си, так­сист бод­ро уве­рял, что сей­час он нам орга­ни­зу­ет «пол­но­цен­ный вол­го­град­ский досуг». Так­сист сознал­ся, что меч­та­ет рабо­тать в Став­ро­по­ле, пото­му что там теп­лее, боль­ше кра­си­вых баб и вооб­ще. Вот про­шлый год он колы­мил в Росто­ве-на-Дону; это было дело! Не то что. Так­сист кри­вил губы бога­то­го рисунка.

И мы заеха­ли в какой-то круг­ло­су­точ­ный супер­мар­кет, где купи­ли гото­вую кури­цу-гриль, соус тке­ма­ли, лаваш и «сапе­ра­ви», для завер­ше­ния ком­по­зи­ции. Лаваш я нача­ла есть еще в оче­ре­ди к кас­се, такой, зна­е­те, вдруг насту­пил голод.

Так­сист отвез нас к забро­шен­но­му неиз­вест­но­му дому, где мож­но было набрать дров, и они с Рома­ном чест­но наби­ра­ли, а я все отку­сы­ва­ла от лава­ша, жалея, что не умею откры­вать вино дви­же­ни­ем ука­за­тель­но­го паль­ца; и когда все дро­ва были собра­ны, и сверч­ки тре­ща­ли как безум­ные, тогда мы сно­ва пусти­лись в путь.

Нас отвез­ли на дикий пляж. И тут была Вол­га, и тут был песок, и мои парад­ные (Федор Бон­дар­чук!) туфли про­ва­ли­ва­лись в песок всей высо­той каб­лу­ка и даже даль­ше. Навы­ка­ми раз­во­дить костер никто не обла­дал, но какая-то общая куль­ту­ра пио­нер­ско­го дет­ства все-таки оста­лась, и мы шах­мат­ны­ми квад­ра­та­ми выло­жи­ли осно­ву кост­ра, и еще ском­ка­ли по паре листов из жур­на­лист­ских блок­но­тов, и все это через малое вре­мя горе­ло синим пла­ме­нем, сна­ча­ла хилым, а потом хоро­шим. Дро­ва тре­ща­ли, как это при­ня­то у дров, и ста­ло теп­ло, и щеки пыла­ли от древ­не­го насто­я­ще­го огня, оча­га, черт-те чего, и сде­ла­лось воз­мож­ным рас­стег­нуть паль­то и сесть на голое при­ят­ное брев­но, задрав узкое пла­тье выше колен. Кури­ца пах­ла кури­цей, вкус име­ла кури­ный, без оттен­ков, соус тке­ма­ли сво­бод­но плес­кал­ся из емко­сти, а вот лепе­шек нуж­но было брать две.

«И с каж­дой осе­нью я рас­цве­таю вновь. Здо­ро­вью мое­му поле­зен рус­ский холод. К при­выч­кам бытия вновь чув­ствую любовь. Чре­дой сле­та­ет сон, чре­дой нахо­дит голод. Лег­ко и радост­но игра­ет в серд­це кровь. Жела­ния кипят, я сно­ва счаст­лив, молод», — стро­го читал Роман из Пуш­ки­на; гово­рю же, он был набит сти­ха­ми, целы­ми и строч­ка­ми из сти­хов. И у него очень хоро­шее чув­ство юмора.

Ну, что еще. В паре мет­ров тек­ла Вол­га, если смот­реть из Сама­ры, то мы пере­ме­сти­лись вниз по тече­нию, и не исклю­че­но, что сей­час смог­ли бы зай­ти ров­но в ту же реку, что оста­ви­ли там. Об этом поду­ма­ли одно­вре­мен­но, и я ста­щи­ла туфли, и ска­та­ла буб­ли­ка­ми чул­ки, и ниче­го дру­го­го не оста­ва­лось, как пры­гать в ледя­ной воде и, под­де­лы­ва­ясь под шаля­пин­ский бас, петь бур­лац­кую «Дуби­нуш­ку»: «Мы по береж­ку идем, пес­ню сол­ныш­ку поем, ой-да, да ой-да, ой-да, да ой-да», хоть солн­це дав­но сва­ли­лось греть Австра­лию в тот день.

И Рома рас­ска­зы­вал о кни­ге фран­цуз­ско­го авто­ра, кото­рый отбы­вал заклю­че­ние в тюрь­ме, на Чер­то­вом ост­ро­ве, и вот этот заклю­чен­ный ока­зал­ся очень наблю­да­тель­ным и уста­но­вил, что каж­дая седь­мая оке­ан­ская вол­на выше и мощ­нее шести сво­их млад­ших сестер, и бла­го­да­ря это­му сбе­жал из тюрь­мы на пло­ти­ке из коры коко­со­вых пальм. На Вол­ге не быва­ет оке­ан­ских волн, но мы упор­но счи­та­ли шесть и отме­ча­ли седь­мую. Она ничем не отличалась.

«Хоро­шо еще, — про­ком­мен­ти­ро­вал Ром­ка, — что нам не при­дет­ся отсю­да выгре­бать на плотике».

Роди­на-мать вид­не­лась с любо­го, я повто­рюсь, сан­ти­мет­ра горо­да, и каж­дой склад­кой сво­е­го камен­но­го пла­тья она напо­ми­на­ла, что Вол­го­град – не место для полу­ноч­ных объ­я­тий, и во мно­гом была пра­ва. «Сапе­ра­ви» покра­си­ло рты в тем­но-крас­ный, и так­сист, вер­нув­ший­ся через срок, бук­валь­но схва­тил­ся за голо­ву: «Кровь, что ли, чью-то пили?» – спро­сил он, едва замет­но при­крыв лок­тем шею.

«Исклю­чи­тель­но друг дру­га», — без­уко­риз­нен­но веж­ли­во отве­тил Роман, через два года без меся­ца все-таки отсле­див­ший седь­мую вол­ну и отча­лив­ший с ней без вся­ких коко­со­вых пло­ти­ков, про­сто сам, как есть.