Месяц печали

Пом­ню, мама в дет­стве все­гда гово­ри­ла мне: повез­ло тебе, доч­ка, родить­ся в июне, это самый вол­шеб­ный месяц, самый цве­ту­щий, лови момен­ты! И я лови­ла. Пря­мо вот до сорок пер­во­го года и лови­ла. А роди­лась я в два­дцать вось­мом, в деревне Выхи­но, Мос­ков­ской обла­сти. Это сей­час Выхи­но – стан­ция мет­ро, а рань­ше нор­маль­ная дерев­ня была, кол­хоз име­ни тре­тьей пяти­лет­ки, теп­лич­ные хозяйства.

Сколь­ко пом­ню, с нами жила сест­ра моей мамы, моя тет­ка. Она была кра­са­ви­ца, но ее кра­со­та обо­гна­ла теку­щее вре­мя. Тет­ка обла­да­ла высо­ким ростом, все­гда отли­ча­лась худо­бой, и вме­сто щек у нее были про­ва­лы, там лежа­ли тени. Сей­час бы ска­за­ли: модель­ная внеш­ность. Я пошла в пер­вый класс, а она – вышла замуж за моск­ви­ча, име­ни-отче­ства не пом­ню, но долж­ность у него была высо­кая. Очень доб­рый и вни­ма­тель­ный чело­век, кор­мил меня шоко­ла­дом, впер­вые попро­бо­ва­ла. Пода­рил соба­ку. Жили они в Москве. При­ез­жа­ли к нам на чёр­ной машине, вся ули­ца соби­ра­лась посмот­реть на такую ред­кост­ную дико­вин­ку. Зим­ние кани­ку­лы я про­во­ди­ла в Москве, у тёт­ки с её доч­кой, моей кузи­ной, а летом, наобо­рот, они при­ез­жа­ла к нам в Выхи­но. Насла­жда­лись июнем, лови­ли момен­ты. Тет­ка учи­ла нас, дев­чо­нок, соору­жать при­чес­ки из длин­ных волос, мно­го сме­я­лась. Мама моя гово­ри­ла ей: наплачешься.

Так и про­изо­шло. Судь­ба тет­ки сло­жи­лась очень тра­гич­но. Летом трид­цать седь­мо­го года мы с кузи­ной ожи­да­ли при­ез­да тет­ки. Но они не при­е­ха­ли. Наут­ро при­был курьер и увёз маму в Моск­ву. Ока­за­лось, что ночью тет­ки­но­го мужа, боль­шо­го чело­ве­ка, аре­сто­ва­ли, а тет­ка пове­си­лась в спальне, на белье­вой верев­ке. Моя кузи­на оста­лась жить с нами, мама все хло­по­та­ла, что­бы не пре­сле­до­ва­ли, как доч­ку вра­га народа.

В июнь сорок пер­во­го года мы с кузи­ной отды­ха­ли в пио­нер­ском лаге­ре. Там была стро­гая дис­ци­пли­на, стро­жай­шая. Про­сы­па­лись под зву­ки гор­на, быст­ро стро­и­лись, назы­ва­лось это утрен­ней линей­кой, стар­ший пио­нер­во­жа­тый рапор­то­вал началь­ни­ку лаге­ря, что все целы, невре­ди­мы, про­ис­ше­ствий нет. По свист­ку отправ­ля­лись в сто­ло­вую, по свист­ку пре­кра­ща­ли еду. Зани­ма­лись физ­куль­ту­рой, ходи­ли в похо­ды, сда­ва­ли нор­мы ГТО, учи­лись воен­но­му делу и мет­кой стрель­бе. Одна­ко утром 22 июня 1941 года нас не раз­бу­дил горн. Сто­я­ла стран­ная тиши­на, детей постро­и­ли и ску­по сооб­щи­ли о напа­де­нии Гер­ма­нии. Несмот­ря на свой вполне еще дет­ский воз­раст, я сра­зу поня­ла, что при­шла боль­шая беда. С тех пор я боюсь это­го меся­ца – июня, и все­гда хочу, что­бы закон­чил­ся поскорее.

Про­дук­тов в мага­зи­нах ста­ло мало, выда­ли кар­точ­ки на хлеб. Нача­лись налё­ты немец­ких само­лё­тов. Они ста­ра­лись про­рвать­ся к Москве, но, види­мо, не мог­ли и бом­би­ли нас. В сосед­ний дом на нашей ули­це попа­ла бом­ба, и эти страш­ные рыда­ния жен­щи­ны, поте­ряв­шей ребен­ка! Сосед­ка лежа­ла, рас­пла­став руки, буд­то бы обни­мая зем­лю, кото­рой ее сын теперь принадлежит.

Окна закле­и­ва­ли бума­гой, крест-накрест. Мно­гие эва­ку­и­ро­ва­лись из горо­да, а остав­ших­ся, в том чис­ле детей, отпра­ви­ли рыть око­пы. Сна­ча­ла при каж­дом налё­те мы бро­са­лись в укры­тия, а потом ниче­го, при­вык­ли. Когда нем­цы на бре­ю­щем полё­те забра­сы­ва­ли нас листов­ка­ми, мы рва­ли их, а лёт­чи­кам пока­зы­ва­ли кула­ки. И руга­лись! Научи­лись тогда ругать­ся. В горо­де орга­ни­зо­вы­ва­лись бое­вые дру­жи­ны. Во вре­мя налё­тов дети наравне с взрос­лы­ми дежу­ри­ли на кры­шах, где зара­нее уста­нав­ли­ва­лись боч­ки с водой. Зимой боч­ки запол­ня­лись пес­ком. Мы с инте­ре­сом наблю­да­ли за кру­го­вер­тью само­лё­тов в воз­ду­хе в лучах про­жек­то­ров и пры­га­ли от радо­сти, когда немец­кий само­лёт падал вниз, объ­ятый пламенем.

В мир­ное вре­мя наши дома отап­ли­ва­лись углём, зимой сорок пер­во­го отоп­ле­ния не было вооб­ще ника­ко­го. С наступ­ле­ни­ем холо­дов мы нача­ли страш­но замер­зать. Мама где-то доста­ла малень­кую желез­ную печ­ку «бур­жуй­ку», тру­бу выве­ли через фор­точ­ку. Были про­бле­мы с дро­ва­ми, соби­ра­ли валеж­ник, сожгли все кни­ги. В лесу было запре­ще­но рубить дере­вья на дро­ва, это гро­зи­ло тюрь­мой. Но мы по ночам мы ходи­ли в лес, рис­ко­ва­ли. Про­дук­тов почти не было, за хле­бом по кар­точ­кам выстро­и­лись длин­ные оче­ре­ди, а затем не ста­ло и хле­ба. Нем­цы были совсем близ­ко. В кон­це зимы сорок вто­ро­го года мама умер­ла от голо­да, мы с Линой, совсем сла­бые, лежа­ли рядом с ней. Пла­ка­ли тихо, не было сил даже на плач. Нас обна­ру­жи­ли через несколь­ко дней. Очну­лась я в Москве, в гос­пи­та­ле. Сест­ру поме­сти­ли в сосед­нюю пала­ту. До сих пор мы не зна­ем, где имен­но похо­ро­ни­ли маму.

Кузи­ну отпра­ви­ли с дет­ским домом в эва­ку­а­цию в Куй­бы­шев, я ехать не согла­си­лась, попро­си­ла устро­ить на служ­бу. Меня устро­и­ли на хле­бо­за­вод, раз­но­ра­бо­чей. Раз­гру­жа­ли товар­ные ваго­ны, кото­рые отку­да-то при­хо­ди­ли с зер­ном. Дво­их-тро­их чело­век под­са­жи­ва­ли в вагон наверх, и мы лопа­та­ми сгре­ба­ли вниз зер­но, там сто­я­ли ребя­та с меш­ка­ми, нагру­зив по пол­меш­ка, нес­ли до маши­ны. Ели зер­но, запи­вая водой. Рабо­та­ли по две­на­дцать часов, почти без пере­ры­ва, ночью засы­па­ли пря­мо в вагонах.

Потом меня повы­си­ли, из груз­чи­ков пере­ве­ли на хле­бо­за­вод. Здесь уже мож­но было есть крош­ки хле­ба, валяв­ши­е­ся на полу, и было теп­лее. В про­ход­ной при выхо­де раз­де­ва­ли до тру­сов, обыс­ки­ва­ли. Несмот­ря ни на что, мы были пат­ри­о­та­ми, себя не жале­ли. Ходи­ли в страш­ном рва­нье: какие-то ска­тер­ти, пле­ды, меч­той были кир­зо­вые сапо­ги, тело­грей­ка, шап­ка-ушан­ка. Когда нем­цев ото­гна­ли от Моск­вы, нас ста­ли посы­лать рабо­тать в кол­хо­зы, быва­ли и дру­гие рабо­ты. Пом­ню, одно из слу­жеб­ных зада­ний было свя­за­но с отгруз­кой бре­вен в реч­ном пор­ту. Сто­я­ла позд­няя осень, и мы вози­лись в ледя­ной воде, я потом дол­го боле­ла, а паль­цы на левой руке даже хоте­ли ампу­ти­ро­вать, но спасли.

Поми­мо все­го про­че­го, дежу­ри­ли в гос­пи­та­лях. Пом­ню, кор­ми­ли обо­жжён­ных тан­ки­стов, у кото­рых не было рук, ног. Устра­и­ва­ли кон­цер­ты, пели, чита­ли сти­хи, пля­са­ли. Чита­ли сле­пым пись­ма, кни­ги. Москва во вре­мя вой­ны была без­люд­ной, тём­ной, ходи­ли воен­ные пат­ру­ли. После вось­ми часов вече­ра не раз­ре­ша­лось появ­лять­ся на ули­це. До рабо­ты сле­до­вал трам­вай, все­гда пере­пол­нен­ный. Пред­по­чи­та­ла ходить пеш­ком, когда не слиш­ком холод­но. Ино­гда доро­га зани­ма­ла три часа.

В День пара­да Побе­ды я была рядом с Крас­ной пло­ща­дью вме­сте со всем наро­дом. Мы пели, тан­це­ва­ли, обни­ма­лись, пла­ка­ли от сча­стья. Виде­ла, как бро­са­ли немец­кие фла­ги к под­но­жию Мав­зо­лея Лени­на, виде­ла, как шли плен­ные нем­цы через Москву.

Через год я разыс­ка­ла свою кузи­ну. Она оста­лась в дет­ском доме-интер­на­те, в Куй­бы­ше­ве. Что­бы быть побли­же к ней, я тоже пере­еха­ла в Куй­бы­шев, посту­пи­ла в педа­го­ги­че­ский инсти­тут. Окон­чи­ла, рабо­та­ла в деревне, потом вышла замуж и слу­жи­ла уже в горо­де. Сест­ра выучи­лась на парик­ма­хе­ра, поль­зо­ва­лась хоро­шей репу­та­ци­ей, была отлич­ным спе­ци­а­ли­стом, все­гда виде­ла допол­ни­тель­ную кра­со­ту в жен­щи­нах-кли­ент­ках, ее очень цени­ли. Мы нико­гда не вспо­ми­на­ем воен­ные годы, при­нес­шие нам столь­ко боли и горя. А когда насту­па­ет июнь, я все­гда грущу.

Лет пят­на­дцать назад сын возил меня в тури­сти­че­скую поезд­ку, побы­ва­ли и в Гер­ма­нии. У сына там мно­го дру­зей. Хоро­шая стра­на, ниче­го не ска­жу. И люди там хоро­шие, я раз­го­во­ри­лась с одним муж­чи­ной, он у них там боль­шой спе­ци­а­лист по Рос­сии, про­фес­сор. По-рус­ски пони­ма­ет, конеч­но. И вот он мне сооб­ща­ет: «Вто­рая миро­вая вой­на нача­лась 1 сен­тяб­ря 1939 года». А я ему: «Так это вто­рая миро­вая нача­лась. А мы-то сей­час о моей войне гово­рим! О моей!» И он не спо­рил больше.

Рас­ска­за­ла Оль­га Васи­льев­на Голубева.

Фото 1941 года