Тбилиси: самый лучший

Вто­ро­го тако­го горо­да нет, а пер­вый такой город – Тби­ли­си. За рекой шумит базар, за база­ром – Авла­бар, и если ты все­гда думал, что это всё не для тебя, то нет, и для тебя немно­го. Ста­рый город, моще­ные булыж­ни­ка­ми мосто­вые, вне­зап­но меж тури­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ных ресто­ран­чи­ков – уще­лье с серо­во­до­род­ной реч­кой, мож­но спу­стить­ся и добрать­ся до водо­па­да, тара­щить­ся вокруг и изо всех сил ощу­щать себя живым.

Но сна­ча­ла пла­кать. Пото­му что 167 кило­мет­ров от погра­нич­но­го пунк­та до Тби­ли­си, эти кило­мет­ры воен­но-гру­зин­ской доро­ги сре­ди скал, лед­ни­ков и мимо обла­ков, никак не кон­ча­ют­ся, а нави­га­тор не видит Гру­зии и теле­фо­ны выру­би­ло у всех участ­ни­ков путе­ше­ствия. И вот доро­га-доро­га, и уже пошли милые дере­вень­ки с выве­шен­ны­ми на про­да­жу валя­ны­ми пле­да­ми, узор­ча­ты­ми нос­ка­ми и кера­ми­че­ски­ми ско­во­ро­доч­ка­ми (на таких нам поз­же пода­дут чашу­шу­ли — острое мясо, тушен­ное с мно­ги­ми поми­до­ра­ми, кин­зой и тд). Бро­дят пету­хи. Ука­за­те­ли мало­ин­фор­ма­тив­ны, пото­му что вязью. И уже кажет­ся, что Тби­ли­си не появит­ся нико­гда, а вы про­сто буде­те ехать, ехать, такая вот выпа­ла судь­ба. Горе мне, горе! Пово­рот, еще пово­рот, и вдруг – о, радость мне! радость! – лати­ни­цей Tbilisi 9 km, вот тут надо пла­кать — от сча­стья, разу­ме­ет­ся, от счастья.

Въе­хав в город (без свя­зи, мест­ной валю­ты и необ­хо­ди­мых адре­сов гости­ниц) швар­ту­ем­ся у чужо­го оте­ля, где объ­яв­лен вай-фай, узна­ем пароль и цеп­ля­ем­ся к сети. Попут­но обме­ни­ваю часть денег – пять тысяч руб­лей в дан­ном слу­чае рав­ня­ют­ся ста пяти­де­ся­ти четы­рем лари. Всем зани­ма­ют­ся кра­си­вые девуш­ки, пер­вая оде­та по-евро­пей­ски и широ­ко улы­ба­ет­ся, вто­рая в мусуль­ман­ском наря­де – два слоя плат­ков на голо­ве, пол­но­стью закрыт лоб и шея, пла­тье в пол, гла­за тоже. Пере­го­ва­ри­ва­ют­ся друг с дру­гом по-гру­зин­ски. Дол­го отсчи­ты­ва­ют дуэ­том мест­ные день­ги. Пер­вая спра­ши­ва­ет, отку­да мы едем. Назы­ваю город. «А где это – Сама­ра?» — уточ­ня­ет девуш­ка. Удер­жи­ва­юсь, что­бы не отве­тить «в зад­ни­це», гово­рю: «на Вол­ге». Девуш­ки веж­ли­во кива­ют. Чув­ству­ет­ся, что про Вол­гу они не очень в кур­се. «В Рос­сии», — уточ­няю. «Это я сра­зу поня­ла», — пер­вая улы­ба­ет­ся еще шире. Поче­му-то очень смешно.

На мост­ке с гор­бин­кой испол­ня­ют что-то музы­кан­ты – неопо­зна­ва­е­мо, но инте­рес­но. Музы­кан­ты с дуд­ка­ми, буб­на­ми, эклек­тич­но в пон­чо, бусах, брас­ле­тах, а на голо­вы укре­пи­ли перья, что­бы совсем кра­си­во. И вот они игра­ют, а рядом при­стро­ил­ся мест­ный боро­да­тый муж­чи­на и при помо­щи мими­ки и жестов рас­цве­чи­ва­ет мело­дию. Отку­да-то он понял, о чем эта про­тяж­ная песнь без слов, и при­нял­ся немед­ля за инсце­ни­ров­ку. Рука­ми вокруг лица спе­ци­фи­че­ски раз­ма­хи­ва­ет, нога­ми дела­ет по-раз­но­му. Тут на боро­да­то­го набе­га­ет жен­щи­на в чер­ном, дает ему пин­ков и тащит за собой, про­сто за шиво­рот тащит. Сна­ча­ла бра­нит­ся по-гру­зин­ски, потом вдруг пере­хо­дит на рус­ский и напо­ми­на­ет, как не далее, чем вче­ра, боро­да­тый уже имел непри­ят­но­сти с поли­ци­ей, пото­му что выни­мал из урны мусор и кидал себе на голо­ву, уве­ряя, что это – май­ский салют. «Дэбил, — звуч­но выго­ва­ри­ва­ет жен­щи­на, — дэбил!»

В Кахе­тин­ских горах фото­гра­фи­ру­ем­ся у отмет­ки 1620 мет­ров над уров­нем моря, рядом тор­мо­зит доро­го­сто­я­щий «лек­сус», опус­ка­ет­ся стек­ло. С перед­не­го сиде­нья чуть высо­вы­ва­ет в окно голо­ву жен­щи­на потря­са­ю­щей кра­со­ты, паль­цы в мас­сив­ных сереб­ря­ных коль­цах, цар­ствен­но взма­хи­ва­ет рукой. «Вы отку­да, рус­ские тури­сты?» — гово­рит с вос­хи­ти­тель­ным акцен­том. «Из Сама­ры», — при­выч­но бор­мо­чу я. Кра­са­ви­ца заду­мы­ва­ет­ся. Води­тель спра­ши­ва­ет её что-то по-гру­зин­ски. Жен­щи­на отве­ча­ет что-то бур­но. Её голос взле­та­ет еще выше 1620 мет­ров. «Совсем глу­пый стал, — пояс­ня­ет потом, — Сама­ры не пом­нит!» Про­дол­жа­ет без пау­зы: «Где ваша Сама­ра?» Удер­жи­ва­юсь сно­ва. Отве­чаю: «На Вол­ге». Жен­щи­на задум­чи­во смол­ка­ет. Води­тель разум­но сове­ту­ет: «Боль­ше чачи», и повто­ря­ет еще раз: «Боль­ше чачи». Едут дальше.

На парад­ных обе­дах неиз­ме­нен поря­док пода­чи блюд: офи­ци­ан­ты на под­ня­тых руках раз­но­сят сна­ча­ла зелень, потом руле­ти­ки из бакла­жа­нов, потом хача­пу­ри в виде солн­ца, потом люля-кебаб в лава­ше (его надо ломать рука­ми! толь­ко рука­ми! раз­ре­жешь ножом – оби­дишь пова­ра!), потом хин­ка­ли, потом шаш­лык из трех видов мяса (бара­ни­на, теля­ти­на, кури­ца). Турист­ка из Пер­ми рас­стра­и­ва­ет­ся, что оста­ет­ся мно­го несъе­ден­но­го. Оста­нав­ли­ва­ет офи­ци­ан­та. При­дер­жи­вая за рукав, пред­ла­га­ет изви­ня­ю­щим­ся голо­сом: «Съешь­те хин­каль­ку, пожа­луй­ста». Офи­ци­ант лов­ко обо­ра­чи­ва­ет хин­каль­ную нож­ку сал­фет­кой, изящ­но и быст­ро ест.

Ули­ца Котэ Абха­зи насе­ле­ны вином. Пре­крас­ные девуш­ки выстав­ле­ны на поро­ги и при­вле­ка­ют к дегу­ста­ци­ям. Но дегу­сти­ро­вать и не поку­пать вино в этих самых вин­ных бути­ках неудоб­но, какое-то дина­мо, а если поку­пать, то это доро­го, в малень­ких лав­ках дешев­ле в три раза, а на рын­ке – в десять, поэто­му дегу­сти­ро­вать мы пере­ста­ем прак­ти­че­ски сра­зу после того, как хозя­ин погре­ба 17 века искренне при­зна­ет­ся, что он — чачист и дает поню­хать бутыл­ку из-под чачи (вче­ра вот выпил, и ниче­го). Очи его свер­ка­ют в полу­мра­ке исто­ри­че­ско­го поме­ще­ния. Помощ­ни­ца бега­ет с вин­ны­ми пра­виль­ны­ми фуже­ра­ми. Счаст­ли­ва сре­ди ста видов саперави.

Ком­па­ния из двух жен­щин с южно­рус­ским вол­шеб­ным гово­ром и дво­их напря­жен­но мол­ча­щих муж­чин оста­нав­ли­ва­ет­ся на поро­ге дегу­ста­ци­он­но­го зала. Жен­щи­ны замол­ка­ют. Едят гла­за­ми сво­их спут­ни­ков. Нако­нец, пер­вая шикар­но машет рукой: «Ой, Галя, да пошли они нафиг, алко­го­ли­ки!» Уса­жи­ва­ют­ся на ули­це за сто­лик, выни­ма­ют хача­пу­ри и едят, кос­мо­по­ли­тич­но запи­вая колой. Муж­чи­ны рас­ко­ван­но скры­ва­ют­ся в поме­ще­нии. Мене­джер забот­ли­во ста­вит по бока­лу с малым коли­че­ством вина и перед жен­щи­на­ми, те неза­мет­но для себя пьют, на их напря­жен­ных лицах мед­лен­но появ­ля­ют­ся улыбки.

Рос­кош­ная худая чер­ная ста­ру­ха в чер­ном дого­ня­ет нас и гово­рит неожи­дан­но: «как при­ят­но слы­шать рус­скую речь»; тут же две укра­ин­ские девуш­ки про­сят про­во­дить к теат­ру мари­о­не­ток, где два­жды в день дают бес­плат­ные пред­став­ле­ния; в малень­ком про­дук­то­вом мага­зине несколь­ко рус­ско­го­во­ря­щих жен­щин выби­ра­ют моро­же­ное, потом одна вдруг про­сит зуб­ной пас­ты, удив­ля­ет­ся, когда пас­ты не ока­зы­ва­ет­ся, но ниче­го, не скандалит.

Зато скан­да­лит кру­той какой-то тби­лис­ский кин­то на той же ули­це Котэ Абха­зи, в соб­ствен­ном авто­мо­би­ле, выби­ва­ет перед­нее стек­ло, его уго­ма­ни­ва­ют семья и дру­зья, что и слу­чи­лось, не знаю, зева­ки пялят­ся, мы совсем немно­го поз­во­ли­ли себе и ушли восво­я­си, где дли­тель­но под­твер­жда­ли мест­ное пра­ви­ло: есть вино, нет проблем.

Про­шу отве­сить мне кусок име­ре­тин­ско­го сыра. Ах, этот сыр! Он пре­кра­сен. Пять дней мы с упо­е­ни­ем пита­ем­ся сыром, хле­бом и вином. Про­шу, зна­чит, сыра. Про­дав­щи­ца, фак­тур­ная гру­зин­ка, скло­ня­ет­ся ко мне: деточ­ка, ты сра­зу нико­гда не бери, надо про­бо­вать, попро­буй! Рас­кла­ды­ва­ет на при­лав­ке несколь­ко видов име­ри­тин­ско­го, отре­за­ет по солид­но­му кус­ку от каж­до­го. «А вот это – бара­ний. Нет, не бара­ний. Жена бара­на как назы­ва­ет­ся? Овца? Вот это овца, это корова».

На рын­ке в Тела­ви зем­ляч­ка из Кляв­ли­но, Самар­ской обла­сти тор­гу­ет домаш­ним вином, очень сухим и лег­ким, дарит нам уве­си­стую пор­цию джон­джо­ли (блю­до из буто­нов моло­до­го рас­те­ния) и рас­ска­зы­ва­ет, что за 35 лет в Гру­зии роди­ла четы­рех сыно­вей, но похо­ро­ни­ла мужа. Во рту её свер­ка­ют золо­тые зубы. В Тела­ви слу­жил лет­чи­ком малой авиа­ции Мими­но. Виды на Боль­шой Кав­каз, связ­ки чур­чхе­лы (самая луч­шая – чер­ная, из вино­гра­да сапе­ра­ви), пира­ми­ды из сыра (име­ру­ли и сулу­гу­ни), голо­ва сви­ньи и чисто вымы­ты­ми уша­ми, туш­ка овцы, бара­ньи ноги и зелень. Гор­ный мёд. Попро­буй, попро­буй! Со мной все гово­рят сра­зу по-рус­ски. Ни разу никто не отка­зал­ся пони­мать, о чем я спра­ши­ваю. Даже совсем моло­дая кас­сир­ша в супер­мар­ке­те — на полу­ан­глий­ском, полу­рус­ском как-то дого­ва­ри­ва­ем­ся, но пло­хо с ито­го­вой сум­мой, девуш­ка про­сто раз­во­ра­чи­ва­ет ко мне мони­тор и я вижу циф­ры. Спа­си­бо! – гово­рю. Не за что! – отве­ча­ет она. Смеемся.

«На вас нет сереб­ря­ных укра­ше­ний? — свет­ски спра­ши­ва­ет меня голая жен­щи­на в горя­чем бас­сейне сер­ной бани. — Зна­е­те, они мгно­вен­но тем­не­ют от серо­во­до­ро­да!» С тру­дом выни­маю сна­ча­ла левую, потом пра­вую руку из воды и смот­рю на коль­ца — сред­ние паль­цы моих рук укра­ша­ют сереб­ря­ные. И да, они ста­ли чер­ны­ми. И нет, все попра­ви­мо, даже с содой, гово­рят, отой­дет. Если хоро­шень­ко потереть.

Три лари для жен­щин, четы­ре для муж­чин — сер­ные бани совер­шен­но не похо­жи на рус­ские или турец­кие. Свод­ча­тый пото­лок вымо­щен моза­и­кой, но с повре­жде­ни­я­ми. В раз­де­ва­лоч­ном зале жен­ско­го отде­ле­ния дежу­рят две бан­щи­цы, к одной при­то­ро­чен внук годов двух. Малень­кий гру­зин­ский маль­чик совер­шен­но рав­но­ду­шен к сот­ням голых жен­щин рядом, он хочет сникерс.

В соб­ствен­но бане — высо­кие кра­ны с той самой водой из серо­во­до­род­но­го источ­ни­ка; умы­ва­ешь лицо и чув­ству­ешь себя боги­ней серо­во­до­ро­да. Мож­но запи­сать­ся на мас­саж и скраб — десять лари, но боль­шая оче­редь. Всех скра­бит неве­ро­ят­ных раз­ме­ров жен­щи­на, она рабо­та­ет голой, и на каж­дой руке у нее по пер­чат­ке-мочал­ке. Жен­щи­на-гора недо­воль­на сво­ей смен­щи­цей, пере­ру­ги­ва­ет­ся по-гру­зин­ски и по-рус­ски, в духе «ах, это моя щет­ка ста­рая? да что­бы ты такой здо­ро­вой была, как моя щет­ка ста­рой!» Хоро­шо сесть на камен­ный пара­пет под кра­ном и обли­вать­ся горя­чей водой, хоро­шо скольз­нуть в горя­чий бас­сейн; пло­хо все это пре­ры­вать и натя­ги­вать на ноги джин­сы; джин­сы и сер­ные бани про­ти­во­по­ка­за­ны друг другу.

Малень­кое кафе в мину­те ходь­бы от нашей гости­ни­цы дер­жит армян­ская семья. Труд­но разо­брать­ся, кто тут кому кем при­хо­дит­ся, бега­ет штук пять детей раз­но­го воз­рас­та, само­му юно­му 2 года, зовут Артем. Артем бол­та­ет на трех язы­ках – армян­ском, гру­зин­ском и рус­ском. «Наши пред­ки живут в Гру­зии уже пять веков», — гово­рит хозя­ин дома. Про­шу хозяй­ку про­во­дить меня в убор­ную. Убор­ная рас­по­ло­же­на в отдель­но сто­я­щей будоч­ке посре­ди малень­ко­го дво­ра. Тем­но. Выстро­е­ны гли­ня­ные кув­ши­ны для вина. Сушат­ся связ­ки трав. Рядом на при­вя­зи ску­ча­ет стран­ная некра­си­вая соба­ка: необы­чай­но куд­ря­вая, тол­стая, на тон­ких ногах. При­гля­дев­шись, заме­чаю, что это овца.

Хоте­ла внед­рить­ся в эту стра­ну мед­лен­но, через авто­мо­биль­ные пути, по воен­но-гру­зин­ской доро­ге, что­бы все по пра­ви­лам. Я пыта­лась не реветь от этой немыс­ли­мой кра­со­ты Боль­шо­го Кав­ка­за. Я пыта­лась не обни­мать каж­дый камень ста­ро­го горо­да. Я пыта­лась не пить вина этой стра­ны и не есть её сыра. Не получилось.

Гру­зия берет в плен. Тби­ли­си кла­дёт на обе лопат­ки. Мне труд­но ска­зать, когда я смо­гу при­е­хать сно­ва, но теперь есть вещи, кото­рых у меня не отобрать: сума­сшед­шие виды на вер­ши­ны гор, таю­щие в обла­ках, уще­лье в цен­тре Тби­ли­си с сер­ной реч­кой, кри­вые эти ули­цы, крас­ные кры­ши, пыль­ная Кура, вере­ни­цы бал­ко­нов, камень из Тере­ка, что я пере­пра­ви­ла через гра­ни­цу и дер­жу под рукой, на вся­кий случай.

фото: Лена Бере­зи­на, Мару­ся Васильева