Re-Ревность

Про рев­ность мож­но писать обоб­щен­но. Давать кор­рект­ные опре­де­ле­ния. Под­ра­жать вики­пе­дии или чему-то тако­му, боль­шо­му энцик­ло­пе­ди­че­ско­му сло­ва­рю, кни­ге о вкус­ной и здо­ро­вой пище 1951 года изда­ния с молоч­ным поро­сен­ком или ана­то­ми­че­ско­му атла­су. Мож­но мета­фо­ри­че­ски срав­ни­вать рев­ность со спе­ци­аль­ным орлом, при­цель­но выеда­ю­щим печень. А мож­но ниче­го тако­го не делать, а надеть пла­тье с хво­стом и эле­гант­но про­гу­ли­вать­ся в каком-нибудь месте. Напри­мер, в скве­ре Высоц­ко­го. И смот­реть на людей. В пяти слу­ча­ях из пяти они погло­ще­ны рев­но­стью раз­но­го про­ис­хож­де­ния, ниче­го уди­ви­тель­но­го. Пять исто­рий про рев­ность, в общем. Про лет­нюю. Пото­му что уже почти лето. Отсю­да и хво­сты на платье.

Как я попа­ла в сквер Высоц­ко­го: при­шла пеш­ком с Самар­ской пло­ща­ди и ожи­да­ла това­ри­ща. Това­рищ силь­но опаз­ды­вал; слу­чай­но выдав­ше­е­ся сво­бод­ное вре­мя я про­ве­ла, шля­ясь по немно­гим дорож­кам. Их две в этом скве­ре. К тому же там недав­но под­стриг­ли газон, иско­шен­ная тра­ва изда­ва­ла тот самый милый запах, кото­рый ей все­гда при­пи­сы­ва­ют. Пти­цы чири­ка­ли тон­ки­ми голо­са­ми с пере­сви­ста­ми. Какие-то пев­чие, не голу­би. Но без голу­бей не обо­шлось. Маль­чик лет пяти усерд­но голу­бей кор­мил, а его млад­ший брат голу­бей гонял. Пти­цы раз­ле­та­лись сизо­ва­ты­ми неопрят­ны­ми ста­я­ми. Пыш­ная няня запи­хи­ва­ла в сдво­ен­ную коляс­ку маль­чи­ков-погод­ков. Во рту у нее висе­ла тон­кая сига­рет­ка. Бере­мен­ная жен­щи­на пила колу и кра­си­во рас­ска­зы­ва­ла в теле­фон, что вот уже сорок минут сидит в оче­ре­ди к вра­чу. Несколь­ко рос­лых муж­чин в май­ках-алко­го­лич­ках беле­сых оттен­ков пили пиво из алю­ми­ни­е­вых банок и каза­лись неагрессивными.

Ком­па­ния мене­дже­ров-пере­рост­ков уго­ща­лась хот-дога­ми. Кет­чуп кап­ля­ми кро­ви сте­кал по вялым под­бо­род­кам. Выде­лял­ся болез­нен­но моло­дой чело­век в костюм­ных полу­шер­стя­ных брю­ках и очках рого­вой опра­вы. Он нару­шал спо­кой­ствие при­я­те­лей звон­ки­ми воз­гла­са­ми. При этом воро­шил и бес­по­ко­ил воло­сы на сво­ей малень­кой голо­ве, так что к сере­дине моно­ло­га сде­лал­ся похож на сума­сшед­ше­го про­фес­со­ра, как их при­ня­то изображать.

«Я! – кри­чал он. – Я, участ­ник тури­сти­че­ских похо­дов и чело­век, прак­ти­че­ски пре­одо­лев­ший поро­ги реки Вуок­сы и водо­с­кат Боль­шая Имат­ра! Вдруг слы­шу от этой козяв­ки! я! слы­шу, что в их ком­па­нии будет день здо­ро­вья! И что они поплы­вут на бай­дар­ках! На бай­дар­ках! Да она бай­ду в гла­за не виде­ла! Да она вес­ла от кури­ной шеи не отличит!»

Тут моло­дой чело­век под­прыг­нул на месте. Очки тоже слег­ка под­прыг­ну­ли и хлоп­ну­ли его по носу. «На бай­дар­ках! – повто­рил он с яро­стью, — и я знаю, отку­да рас­тут ноги этих бай­да­рок. Про­сто кое-кому хочет­ся валять­ся в тури­сти­че­ских палат­ках впо­вал­ку с раз­ным сбро­дом! Валяться!»

Моло­до­му чело­ве­ку про­тя­ну­ли сосис­ку. Он исте­ри­че­ски отверг уго­ще­ние. Пред­ло­жи­ли сига­ре­ту. Он сло­мал ее в паль­цах. Полу­шер­стя­ные брю­ки замя­лись. К таба­ку сле­те­лись голу­би, кле­вать не ста­ли. Моло­дой чело­век уро­нил лоб в руки. На него было боль­но смот­реть. Хоте­лось креп­ко обнять и пояс­нить, что все бабы – дуры. Моло­дая таджич­ка в наци­о­наль­ных одеж­дах замер­ла напро­тив, на мину­ты забыв про мла­ден­ца, при­то­ро­чен­но­го к гру­ди. Тоже страдала.

И тут у моло­до­го чело­ве­ка зво­нит теле­фон. Он дол­го шарит его в полу­шер­стя­ных кар­ма­нах, потом недо­воль­но отве­ча­ет, что навер­ное рабо­та­ет, рабо­та­ет! Шум­но выды­ха­ет. «Жена, сука, ная­ри­ва­ет, каж­дые пять минут зво­нит, — пояс­ня­ет раз­дра­жен­но, — рев­ни­вая же тварь!»

Две девуш­ки, тол­стая и тон­кая, наре­за­ют кру­ги вокруг фон­та­на. Фон­тан не рабо­та­ет, в его неболь­ших глу­би­нах сто­ит нечи­стая вода. Тон­кая девуш­ка, при­жи­мая к гру­ди свер­ну­тый в рулон пакет из ИКЕА, рас­ска­зы­ва­ет: «И при­кинь, гово­рит, позво­ню в вос­кре­се­нье утром. Что­бы жда­ла! С юмо­ром таким гово­рит, с доб­рым. Я вста­ла в семь. Покра­си­ла воло­сы. При­ня­ла ван­ну. Нама­за­лась кре­мом. Смы­ла крас­ку. Цвет не понра­вил­ся. Не цвет, а гов­но. Позво­ни­ла Валь­ке, в салон. Валь­ка гово­рит, при­хо­ди через час, сде­лаю. Пошла. Валь­ка бега­ет, у них то ли уни­таз взо­рвал­ся, то ли холо­диль­ник про­тек. Не дела­ет меня. Я гово­рю: соба­ка ты, Валь­ка! В шоке, купи­ла у нее трид­цать грамм крас­ки и столь­ко же окис­ли­те­ля. Побе­жа­ла домой. Раз­ве­ла крас­ку. Нама­за­ла. Смы­ла. Вижу: гов­но. Я опять к Вальке…»

Про­дол­жа­ет через круг: «… не зво­нит. Вышла на ули­цу, сижу на лав­ке, не зво­нит. Под­ня­лась на этаж, не зво­нит. Пошла, пива купи­ла, выпи­ла. Не зво­нит. Сига­ре­ту выку­ри­ла. С кем, думаю, сей­час спит? Раз не со мной. А он ведь такой сек­су­аль­но актив­ный, я тебе гово­ри­ла. Зво­ню сама. Чего, гово­рю, при­та­ил­ся, гад. Дого­ва­ри­ва­лись же на утро. Мне, гово­рю, меж­ду про­чим, есть чем занять­ся, но если дого­ва­ри­ва­лись, то надо же соот­вет­ство­вать. Он гово­рит, ко мне дочь при­вез­ли, ты что. Мы с доче­рью идем на дет­скую про­грам­му, в музей, ты что. Потом будем на кост­ре печь хлеб и яйца. А я гово­рю: у тебя же сын. А он гово­рит: сын в Отрад­ном. А дочь – в Пох­вист­не­во. Как его по обла­сти-то помо­та­ло, думаю…»

Жен­щи­на в цве­та­стом ком­би­не­зоне с замыс­ло­ва­тым поя­сом мел­ко пере­сту­па­ет туф­ля­ми на гигант­ских каб­лу­ках. Кого-то ждет. Нако­нец через малое вре­мя к ней под­бе­га­ет подру­га, на вытя­ну­той руке дер­жит ключ. Жен­щи­на в ком­би­не­зоне при­ни­ма­ет ключ с бла­го­дар­но­стью, обе­ща­ет быть акку­рат­ной и соби­ра­ет­ся рас­про­щать­ся, но подру­га наста­и­ва­ет на объ­яс­не­ни­ях. Тогда жен­щи­на в цве­та­стом ком­би­не­зоне при­жи­ма­ет руки к гру­ди и объ­яс­не­ния дает: «Пони­ма­ешь, совсем сбрен­дил. Мы с сест­рой обсуж­да­ли мехо­вой ворот­ник, ну, купить мне к осен­не­му паль­то или нет, а он поче­му-то решил, что это я на тру­сы хочу при­шить мех. При­шить мех на тру­сы и пой­ти так на вече­рин­ку! Всю ночь бузил. Гор­ку раз­гро­мил, ита­льян­скую. На кожа­ном диване два окур­ка зату­шил… Нет, ну ты при­кинь – мех на тру­сы! Совсем рех­нул­ся. Пра­виль­но ему пья­но­му в тот раз тату­и­ров­ку на спине сде­ла­ли: я псих».

Пожи­лые дамы соеди­ня­ют любов­но зави­тые куд­ри под соло­мен­ны­ми шляп­ка­ми. Дамы выгля­дят пре­крас­но – пря­мая спи­на, крас­ная пома­да, каб­лук. «И ты зна­ешь, ему – шесть­де­сят семь, но нико­гда не дашь! Пять­де­сят, мак­си­мум! Такие пле­чи, руки, седи­на! Осан­ка! Он когда к нам при­шел, с ним сама руко­во­ди­тель­ни­ца в пару вста­ла, а она очень раз­бор­чи­вая жен­щи­на, все­гда в крас­ных туф­лях. А он мне гово­рит: про­из­ве­дем, Анна Львов­на, ген­дер­ный обмен. Я вам при­ла­жу зер­ка­ло, а вы мне сва­ри­те насто­я­щую греч­не­вую кашу…чтоб как в рус­ской печи»

Рас­сказ­чи­ца пере­хо­дит на шел­ко­вый шепот, гла­за свер­ка­ют за лин­за­ми. Ее собе­сед­ни­ца с пони­ма­ни­ем кива­ет. Рядом сну­ет одыш­ли­вый пес из рода кар­ли­ко­вых пинчеров.

«И я думаю: ему-то это зачем? Она заму­жем, пре­крас­ный брак, прав­да – вто­рой. Муж по пер­во­му бра­ку сидит в коло­нии, ока­зал­ся вором. Или кем-то таким. Но он-то что себе вооб­ра­зил? Шесть­де­сят семь! В его-то годы, и что­бы моло­дая любов­ни­ца! Ты как счи­та­ешь, есть что-нибудь у них?» — опас­ли­во при­кры­ва­ет рукой рот, истор­га­ю­щий такие страш­ные вопросы.

«Доро­гая. Поче­му тебя это вооб­ще вол­ну­ет, — вла­де­ли­ца пин­че­ра с вели­ко­леп­ной улыб­кой запро­ки­ды­ва­ет голо­ву, — мне кажет­ся, это даже лест­но – пося­гать на муж­чи­ну с жен­щи­ной, вдвое моло­же себя…»

Пин­чер гром­ко лает на голу­бей. Голу­би уста­ло перелетают.