Зима в квартирах. Глава 7

Соня. Иркутск

В ком­на­те с кро­ва­тью, пав­ли­на­ми на сте­нах и клет­ча­тым полом окно было рас­пах­ну­то настежь, Евге­ний Льво­вич нахо­дил­ся на под­окон­ни­ке. Сто­ял, накло­нив­шись впе­ред, креп­ко при­дер­жи­ва­ясь, тем не менее, за пла­сти­ко­вые створки.

Мар­фа кри­ча­ла в неко­то­ром отда­ле­нии. Руки она воз­нес­ла над голо­вой, шеве­ли­ла воло­сы, бро­ви изло­ма­ла трагически.

- Женя-а-а‑а! Женеч­ка-а-а‑а!

И еще раз:

- Женя-а-а‑а! Женеч­ка-а-а‑а!

Я схва­ти­лась рука­ми за грудь, неле­пый и ненуж­ный жест, буд­то бы в рит­ме уча­стив­ших­ся уда­ров серд­ца наде­я­лась отыс­кать вер­ные моде­ли пове­де­ния. Филип­пов быст­ро про­ша­гал до окна, обнял Евге­ния Льво­ви­ча за талию под спор­тив­ным костю­мом, сдер­нул вниз.

Евге­ний Льво­вич про­сколь­зил паль­ца­ми с ужа­са­ю­щим скри­пом по обе­им рамам, упал вме­сте с Филип­по­вым на пол, Филип­пов мгно­вен­но выпу­стил его из рук, но остал­ся лежать: клет­ча­тый пар­кет, рас­ки­ну­ты полы пиджа­ка, гал­стук сбил­ся, голо­ва в свет­лом квадрате.

Евге­ний Льво­вич тоже не спе­шил под­ни­мать­ся, уткнул­ся лбом в чугун­ный ради­а­тор и что-то бор­мо­тал, неслыш­ное. Лыси­на его покрас­не­ла. Очки валя­лись неподалеку.

Мар­фа спо­ро закры­ла окно. Кри­чать она пере­ста­ла. Зво­ни­ла по телефону.

- Ману, мар­тыш­ка, ты поче­му труб­ку не берешь. Нет, не берешь. Ты же зна­ешь, что труб­ку надо брать после пер­во­го-вто­ро­го звон­ка, а то мама вол­ну­ет­ся. Да. Да. Ты поел? Тол­чон­ку съел? Сок выпил? Моло­дец. Труб­ку бери сразу.

Потом в меру спо­кой­но обра­ти­лась к нам:

- Что сто­ять-то? Айда­те, пива еще выпьем.

- Ты сума­сшед­шая, Мар­фа, — сооб­щил Филип­пов, — конеч­но, мы не пой­дем сей­час выпи­вать пива. Конеч­но, мы сей­час с Соней вас про­во­дим, и будем насла­ждать­ся поко­ем и отсут­стви­ем неуме­лых самоубийц.

- Не начи­най, — пред­ло­жи­ла ему Марфа.

Филип­пов взял меня за руку и вывел в кори­дор. Еще раз поша­рил во внут­рен­нем пиджач­ном кар­мане, выудил дву­мя паль­ца­ми плос­кий латун­ный ключ и при­нял­ся откры­вать дверь – ту самую, с кон­траст­ны­ми свет­лы­ми встав­ка­ми, ключ про­во­ра­чи­вал­ся, про­во­ра­чи­вал­ся бес­тол­ко­во, Филип­пов помо­гал коле­ном и ярост­но кла­цал руч­кой. Я наблю­да­ла, удив­ля­ясь себе: отку­да такое хлад­но­кро­вие, отстра­нен­ность, рав­но­ду­шие. Ска­за­ла без надоб­но­сти, но с выра­же­ни­ем: «Пофи­гизм».

- Да не пофи­гизм, а иди­о­тизм, — Филип­пов повер­нул­ся через пле­чо, нако­нец-то он поро­зо­вел до обыч­но­го сво­е­го состо­я­ния, — ты раз­ве не поня­ла? Жень­ка – иди­от. Могиль­ный крест на семей­ной груди.

Дверь отво­ри­лась. Филип­пов сде­лал при­гла­ша­ю­щий жест.

- А семей­ная грудь — это Мар­фа? – я вошла, осматриваясь.

Ком­на­та пора­зи­тель­но отли­ча­лась от пер­вой, каза­лась вырван­ной из кон­тек­ста и пере­не­сен­ной сюда ура­га­ном, такие быва­ют ура­га­ны, пере­но­сят дево­чек с собач­ка­ми. Сна­ча­ла этих дево­чек зовут Доро­ти, а в пере­во­де на дру­гие язы­ки – Элли, это глу­бо­ко сим­во­лич­но, пото­му что все мы ино­гда такие девоч­ки, и пусть у нас будет мно­го имен.

Про­стые обои места­ми откле­и­лись, закру­чи­ва­лись нету­ги­ми рулон­чи­ка­ми, это пыта­лись ском­пен­си­ро­вать, оче­вид­но, мно­же­ством посте­ров, укреп­лен­ных поверх с помо­щью була­вок, корич­не­во­го скот­ча и изоленты.

- Полу­чать от одной сви­но­мат­ки до 2,5 тонн сви­ни­ны живой мас­сой в год, — про­чи­та­ла я вслух.

- Голо­суй­те за про­цве­та­ние каж­до­го горо­да, каж­до­го села нашей люби­мой роди­ны, — отклик­нул­ся Филиппов.

Два окна оформ­ле­ны потре­пан­ны­ми бам­бу­ко­вы­ми жалю­зи, тон­кие пру­ти­ки тор­ча­ли во все сто­ро­ны, места­ми про­стор­ные про­пле­ши­ны и мож­но рас­смат­ри­вать ули­цу 5‑ой Армии.

В углу – стол испо­лин­ских раз­ме­ров, на нем боль­шой мони­тор, систем­ный блок, рядом ноут­бук, ста­ци­о­нар­ный теле­фон, две лам­пы днев­но­го све­та, гру­да каран­да­шей, шари­ко­вых ручек, кни­ги, два блок­но­та, один – в неж­но-лило­вой облож­ке с замочком.

Кру­тя­ще­е­ся крес­ло, зава­лен­ное одеж­дой. Джин­сы Филип­по­ва, а вот этот чер­ный сви­тер я ему дари­ла на про­шлый новый год, он был дово­лен, гово­рил: «такой мяг­кий, сни­мать не хочется».

Раз­ло­жен­ный диван, свер­ху подуш­ки в пест­рых наво­лоч­ках, оде­я­ла, плед и так далее. Поче­му-то тулуп цве­та кофе с моло­ком и бога­тая зим­няя шап­ка-тре­ух. Вплот­ную крес­ло, опре­де­лен­но, оно же кро­вать. На нем – тоже ноут­бук и пара боти­нок, новых, в кар­тон­ной короб­ке с авто­ри­тет­ным лого­ти­пом изго­то­ви­те­ля. Доро­гая обувь. Филип­пов­ский размер.

- Жен­щи­на-про­ле­тар­ка! – обра­тил­ся ко мне Филип­пов язы­ком оче­ред­но­го пла­ка­та, – овла­де­вай авиа­ци­он­ной тех­ни­кой! Иди в шко­лы, тех­ни­ку­мы, ВТУ­Зы граж­дан­ско­го воз­душ­но­го флота!

Закрыл замок, два­жды про­вер­нув клю­чом. Как был, в парад­ном костю­ме лег на диван, поверх тулу­па. Скре­стил ноги в лодыж­ках. Ука­зал под­бо­род­ком вверх и влево:

- Мозг – основ­ная мишень алкоголя.

Выда­ю­щий­ся по раз­ме­рам пла­кат, в цен­тре — голов­ной мозг, худож­ник изоб­ра­зил его не тра­ди­ци­он­но похо­жим на скор­лу­пу грец­ко­го оре­ха, а весь­ма напо­ми­на­ю­щим кишеч­ник, все эти пет­ли и изгибы.

Я про­мол­ча­ла. Потес­ни­ла ноут­бук на крес­ле, наме­ре­ва­ясь при­сесть. Хоте­лось плакать.

- Мину­точ­ку, — сре­а­ги­ро­вал Филип­пов, — пока сто­ишь, дотя­нись, пожа­луй­ста, до бара. Я бы вод­ки выпил.

- А где бар, — ника­ко­го бара не было видно.

- В ящи­ке сто­ла, где же.

- А, ну да.

Выдви­ну­ла верх­ний ящик – он ока­зал­ся полон бумаж­но­го мусо­ра и поче­му-то рыб­ной чешуи. Вто­рой содер­жал ком­пакт-дис­ки без кон­вер­тов и опо­зна­ва­тель­ных зна­ков. В тре­тьем обна­ру­жи­лась бутыл­ка теп­лой вод­ки и жестя­ная бан­ка с кок­тей­лем «Ягу­ар», а так­же нечи­стые на вид стек­лян­ные стоп­ки. Неко­то­рые из них были гра­не­ны­ми, по типу стаканов.

- Давай-давай, — Филип­пов немно­го при­встал на сво­ем ложе, воз­вы­ша­ясь узлом гал­сту­ка непо­сред­ствен­но над рука­вом тулупа.

Я плес­ну­ла ему вод­ки, он выпил, затем сра­зу еще – «меж­ду пер­вой и вто­рой пере­ры­ва нет совсем», и еще – «ну и тре­тью, как гово­рит­ся, ее бог любит», закрыл гла­за и ладо­нью сверху.

- А эти там, — я все-таки бес­по­ко­и­лась, — эти там, они что?

- Да смо­та­ют­ся сейчас.

-Они вооб­ще кто?

- Никто.

- Сло­жи­лось впе­чат­ле­ние, что вы близ­кие друзья.

- Оши­боч­ное это впечатление.

Открыл гла­за, совсем боль­ные гла­за, я замол­ча­ла. Ощу­ще­ние неми­ну­е­мо надви­га­ю­щей­ся беды сде­ла­лось силь­нее, еще силь­нее, сжа­ла руки в кулак, ста­ра­ясь поболь­нее вон­зить ног­ти в ладо­ни, боль хоро­шо отвле­ка­ет, насто­я­щая физи­че­ская боль, реаль­ные стра­да­ния пло­ти, это же извест­ный факт и акси­о­ма. Кто-то из пси­хи­ат­ров зара­жал сво­их душев­но­боль­ных под­опеч­ных маля­ри­ей, так как ее при­сту­пы зна­чи­тель­но ослаб­ля­ли реци­ди­вы основ­ной болезни.

В дверь постучали.

- Не откры­вай, — вяло выго­во­рил Филип­пов, — я устал. Сей­час, минут сорок пова­ля­юсь, и пой­дем гулять по Иркут­ску. Набе­реж­ная, Ангара…

- Памят­ник Алек­сан­дру третьему.

- Да, памят­ник, — чуть ожи­вил­ся в инто­на­ци­ях Филип­пов, — отре­ста­ври­ро­ван­ный. А рань­ше там про­сто сто­я­ла сте­ла. Ну, устрем­лен­ная вверх. И ее назы­ва­ли – меч­та импотента.

Елена

При­вет, доро­гая, рада тебя слы­шать. Что гово­ришь? Зна­ешь, я пока тебе ниче­го на эту тему не буду рас­ска­зы­вать, мне надо поду­мать, мне надо самой немно­го разо­брать­ся, что­бы реаль­но иметь воз­мож­ность обсуж­дать про­изо­шед­шее. Ты меня изви­ни, но по-дру­го­му не сумею. Да, мне так будет луч­ше, спасибо.

Я вот что сего­дня поду­ма­ла – давай в выход­ные поедем в дерев­ню вме­сте, а? Дав­но соби­ра­лись. Ты зимой там нико­гда и не была. Не пред­став­ля­ешь, как кра­сив пей­заж. Про­сто рож­де­ствен­ская открыт­ка, этот лес вокруг, эти горы непо­да­ле­ку, сос­ны, а какой там свет, ты не представляешь!

Хоро­шо, ты поду­май. Я еще в кон­це неде­ли позво­ню. В чет­верг… Нет, в пятницу.

Соня

Когда Филип­пов полу­чил доку­мен­ты на эту дачу, он устро­ил боль­шой празд­ник с общим сбо­ром, изго­то­вил плов, купил зеле­но­го чаю номер сорок пять и вод­ки. «Грех не отме­тить, грех не отме­тить», — при­го­ва­ри­вал он, шин­куя лук.

Уча­сток ему пода­ри­ла бла­го­дар­ная паци­ент­ка. Абсо­лют­но неправ­до­по­доб­ная исто­рия, паци­ент­ке было лет восемь­де­сят, чуть не гру­зин­ская чуть не кня­ги­ня, вдо­ва круп­но­го госу­дар­ствен­но­го чинов­ни­ка, она пери­о­ди­че­ски при­ез­жа­ла на ком­мер­че­ской ско­рой помо­щи в отде­ле­ние Филип­по­ва — стра­да­ла сте­но­кар­ди­ей. Ей предо­став­ля­лась ком­мер­че­ская же пала­та на дво­их, сосе­да себе она выби­ра­ла тща­тель­но и при­дир­чи­во, это долж­на была быть неста­рая еще жен­щи­на с обра­зо­ва­ни­ем, но без лиш­не­го гоно­ру. Ее кня­ги­ня немед­лен­но начи­на­ла учить жиз­ни, наи­бо­лее талант­ли­вым слу­ша­тель­ни­цам дари­ла на про­ща­ние пер­стень с тем или иным кам­нем. Мас­сив­ное сереб­ро, руч­ная рабо­та, жен­щи­ны с обра­зо­ва­ни­ем сму­ща­лись, но брали.

Я виде­ла кня­ги­ню один раз: Филип­пов забыл свой обед дома, пла­сти­ко­вый кон­тей­нер, напол­нен­ный фар­ши­ро­ван­ны­ми пер­ца­ми по сезо­ну, тол­ма эчми­ад­зин­ская, назы­ва­ла это блю­до моя мама и я тоже, за ней. На пере­клад­ных при­мча­лась к боль­ни­це, вызва­ла Филип­по­ва звон­ком, он спу­стил­ся минут через десять и не один. Вел под руку мону­мен­таль­но­го сло­же­ния жен­щи­ну, высо­кая и широ­кая в кости она гор­до сту­па­ла, отки­нув назад тяже­лый узел волос, несиль­но тро­ну­тых сединой.

Филип­пов до стран­но­го неж­но отно­сил­ся к ней, спус­кая высо­ко­ме­рие и неко­то­рое само­дур­ство, я дол­го не мог­ла это­го объ­яс­нить, пока в один из «при­хо­дов» он что-то такое не ска­зал: а в хос­пи­се без ста­ру­хи-то ску­ча­ют, при­сла­ли апель­си­нов, поря­доч­ный бред, ты не находишь?

Я тоже нашла апель­си­ны из хос­пи­са — поря­доч­ным бре­дом, пере­спро­сив ста­ру­хин диа­гноз. Филип­пов рас­ки­пя­тил­ся и отве­тил нерв­но, что диа­гноз тут не при­чем, но кня­ги­ня посе­ща­ет хос­пис как волон­тер, и все бук­валь­но рады уми­рать на ее руках, а когда она сама лежит у него, у Филип­по­ва в отде­ле­нии, то никто уми­рать не рад в хосписе.

И вот как-то Филип­пов после ноч­но­го дежур­ства домой не при­шел, а я все зна­ла, все отсле­жи­ва­ла — рабо­та риэл­то­ра не пред­по­ла­га­ет посто­ян­но­го при­сут­ствия в офи­се, так вот: он не при­шел. По теле­фо­ну отры­ви­сто попро­сил оста­вать­ся на свя­зи и ожи­дать хоро­ших ново­стей, так я и посту­пи­ла, вари­ла кофе и не пила его, выли­ва­ла. Сей­час кажет­ся, что я уже тогда пред­по­ла­га­ла со сто­ро­ны Филип­по­ва пре­да­тель­ство, толь­ко не зна­ла сроков.

Хоро­шие ново­сти и заклю­ча­лись в дар­ствен­ной бума­ге, нота­ри­аль­но заве­рен­ной, на уча­сток пло­ща­дью такой-то, рас­по­ло­жен­ный там-то, даже дан­ные аэро­фо­то­съем­ки при­ла­га­лась, а это доро­го­сто­я­щее мероприятие.

Я была оше­лом­ле­на и немно­го раз­дав­ле­на хоро­ши­ми ново­стя­ми, мое дет­ство про­шло без дач, бабуш­ки­ных дере­вень и про­чей при­ро­ды, и я сомне­ва­лась, что смо­гу соот­вет­ство­вать поме­щи­чьим ожи­да­ни­ям Филип­по­ва, но он при­пля­сы­вал от радо­сти и велел соби­рать­ся. «Немед­лен­но поедем смот­реть», — ско­ман­до­вал он, гла­за его были зеле­ны­ми, а воло­сы бону­сом отли­ва­ли медью, при­зна­ки его пол­ней­ше­го доволь­ства и даже сча­стья. «Моя дача», — гово­рил он, буд­то бы обни­мая каж­дое слово.

Уча­сток при­мы­кал одной сто­ро­ной к лесу — пока­за­лось сна­ча­ла, то берез­ка, то ряби­на, куст раки­ты над рекой, но уже вско­ре мы немно­го обес­ку­ра­же­но обсуж­да­ли близ­кое сосед­ство со ста­рым клад­би­щем, на нем дав­но не хоро­ни­ли, но зато в вет­хой сто­рож­ке про­жи­ва­ли то ли сек­тан­ты, то ли сата­ни­сты — какие-то люди оттал­ки­ва­ю­ще­го пове­де­ния и внеш­но­сти. Один из них выхо­дил каж­дый раз на звук авто­мо­биль­но­го дви­га­те­ля, и про­тяж­но кри­чал куда-то в сто­ро­ну: «Сиии-рёо­оо-жааа», потом заку­ри­вал и ухо­дил обрат­но, в лес.

Из рас­те­ний на клад­би­ще пре­об­ла­да­ли кусты, сла­бые позна­ния в бота­ни­ке не поз­во­ля­ли мне их иден­ти­фи­ци­ро­вать; вес­ной они покры­ва­лись гроз­дья­ми мел­ких цвет­ков, а летом каж­дая ветвь обрас­та­ла беле­сы­ми яго­да­ми так густо, что листьям не оста­ва­лось места, листья быст­ро жел­те­ли и опа­да­ли, снис­хо­ди­тель­но покры­вая забро­шен­ные моги­лы и вполне про­топ­тан­ные тропы.

На участ­ке же обна­ру­жил­ся недо­стро­ен­ный дом бело­го кам­ня, нату­раль­но­го кам­ня — не кир­пи­ча. Кры­ша покры­ва­ла не всю пло­щадь, зато име­лись колон­ны, пре­крас­ные пуза­тые колон­ны, такие неумест­ные здесь, сре­ди заро­с­лей лопу­хов и лебеды.

Филип­пов полю­бил свою дачу с пер­во­го взгля­да, зву­ка, вздо­ха, при­кос­но­ве­ния. Он полю­бил ее даже рань­ше, скреп­ляя сво­ей про­ду­ман­ную рос­пи­сью сдел­ку в доку­мен­тах, целуя бла­го­дар­но сухую холе­ную руку княгини.

Он доб­ро­воль­но созво­нил­ся со сво­ей мамой, а моей све­кро­вью — Аллой Юрьев­ной, что­бы про­кон­суль­ти­ро­вать­ся по пово­ду про­пол­ки, выбо­ра семен­ных мате­ри­а­лов, удоб­ре­ний и сажен­цев. Алла Юрьев­на со страш­ным тру­дом доста­ла ему неви­дан­ную в горо­де и мире ред­кость — Канар­ское зем­ля­нич­ное дере­во, или золо­тое ябло­ко Гес­пе­рид. Зем­ля­нич­ное дере­во, разу­ме­ет­ся, не при­жи­лось, выяс­ни­лось вес­ной, так что ника­ких золо­тых яблок.

Зато четы­ре дерев­ца обле­пи­хи — при­жи­лись. Филип­пов гор­до сооб­щил, что три из них — жен­ские осо­би, а цен­траль­ное — муж­ская. «Посмот­ри, они про­сто обо­жа­ют друг дру­га», — лас­ко­во гово­рил он, и мог часа­ми наблю­дать за сажен­ца­ми, буд­то бы это были дрес­си­ро­ван­ные собач­ки или попугаи.

Жить в недо­стро­е­ном доме было воз­мож­но, недо­ста­ю­щие фраг­мен­ты кры­ши Филип­пов зало­жил рубе­ро­и­дом, лом­кий, остро­пах­ну­щий рубе­ро­ид тоже сде­лал­ся пол­но­цен­ным жиль­цом. Я мор­щи­ла нос, втя­ги­вая харак­тер­ный запах, но сдер­жан­но мол­ча­ла. Мне тогда каза­лось это самым достой­ным вари­ан­том пове­де­ния, при необ­хо­ди­мо­сти я бы исполь­зо­ва­ла респи­ра­тор или ват­но-мар­ле­вую повязку.

Мы купи­ли «дач­ный» диван, «дач­ные» крес­ла из ротан­га и низ­кий сто­лик в фор­ме полу­ме­ся­ца. Сто­леш­ни­ца его была из стек­ла, а под ней рас­по­ла­га­лись ящич­ки, пред­на­зна­чен­ные для запол­не­ния вся­кой чепу­хой типа пти­чьих яиц, поде­лоч­ных кам­ней, раку­шек и может быть, даже высу­шен­ных мор­ских звезд.

Мы купи­ли «дач­ный» ком­плект посу­ды из кра­ше­ной в яркие цве­та кера­ми­ки, мы купи­ли под­став­ку для дров, мы купи­ли камин­ную решет­ку, щип­цы для пра­виль­но­го укла­ды­ва­ния дров и дро­ва мы тоже купили.

А ками­на пока не было, Филип­пов дого­во­рил­ся с масте­ром-печ­ни­ком, слу­чай свел их в пала­те номер шесть­сот девять, вхо­дя­щую в юрис­дик­цию Филип­по­ва, как леча­ще­го вра­ча и испол­ня­ю­ще­го обя­зан­но­сти заве­ду­ю­ще­го отде­ле­ни­ем. Или он тогда еще не начал их испол­нять, обя­зан­но­сти? Я могу пере­пу­тать. Пере­пу­тать, белую нит­ку при­нять за чер­ную, чер­ную за белую, а цвет­ные изо­рвать и отбросить.

Мастер-печ­ник ока­зал­ся дре­му­чим мужи­ком с окла­ди­стой боро­дой и несу­раз­но мел­ким и кур­но­сым носом, он камень за кам­нем разо­брал часть сте­ны в пре­де­лах дач­ной гости­ной и меся­ца за пол­то­ра-два сло­жил камин.

Имен­но у ками­на мы впер­вые за три с лиш­ним года пого­во­ри­ли о смер­ти наше­го сына.

Тина

Сего­дня хоро­ни­ли Алек­сея. Разу­ме­ет­ся, я ни на какие похо­ро­ны не пошла, а сто­и­ло бы, навер­ное, надеть все чер­ное в кру­же­вах и устро­ить скан­дал, полу­чив по мор­де от его лапу­ли, она все­гда была драч­ли­вая, я часто нахо­ди­ла на Алек­се­е­вом теле синя­ки и цара­пи­ны. Спра­ши­ва­ла: а поче­му ты ей поз­во­ля­ешь? Алек­сей не отве­чал, он нико­гда не обсуж­дал жены, сво­ей жиз­ни вооб­ще, я чисто слу­чай­но узна­ла, напри­мер, что у них было чет­ве­ро детей. Чет­ве­ро детей! Теперь оста­лись сиро­ты. Но день­ги, конеч­но, есть.

Ста­ла сооб­ра­жать, сколь­ко ему было лет, сорок, сорок пять? Очень лег­ко нашла ответ в некро­ло­ге (сорок четы­ре), все мест­ные газе­ты поме­сти­ли некро­лог, а как же – депу­тат, вид­ный поли­ти­че­ский дея­тель, лидер реги­о­наль­ных отде­ле­ний каких-то пар­тий. И так далее, и так далее, а поче­му пар­тий во мно­же­ствен­ном чис­ле – мне кажет­ся, что на момент зна­ком­ства он воз­глав­лял одну пар­тию, чуть поз­же – дру­гую, а еще поз­же – тре­тью. Или нет, или я все путаю, или я ниче­го не знаю, как я не зна­ла, допу­стим, что он лежит в боль­ни­це с инфарк­том, и вот сра­зу же слу­чил­ся вто­рой инфаркт и ниче­го не смог­ли сделать.

Я и позво­ни­ла-то ему сего­дня слу­чай­но, не соби­ра­лась это делать, но тре­бо­ва­лось уточ­не­ние для Ф. по его мини­стер­ским делам, а посколь­ку всем зани­мал­ся Алек­сей, то ниче­го не оста­ва­лось ино­го. Отве­ти­ли жен­ским голо­сом, такой непри­ят­ный дре­без­жа­щий тембр, навер­ное, сама лапу­ля. Или дочь, его млад­шей доче­ри недав­но испол­ня­лось два­дцать лет, день рож­де­ния она отме­ча­ла в Арген­тине (или Вене­су­э­ле?), а потом не хоте­ла отту­да воз­вра­щать­ся, реве­ла в труб­ку, что­бы папа сде­лал ей рабо­чую визу. Я про­сто рас­сме­я­лась тогда Алек­сею в лицо, из его дету­шек никто в жиз­ни не про­ра­бо­тал ни дня. В общем, отве­тил жен­ский голос с боль­шим над­ры­вом: Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич умер. И еще повто­ри­ли: умер, умер!

Я сто­я­ла у окна с рас­чес­кой в одной руке и теле­фо­ном в дру­гой, и как по зака­зу начал­ся дождь, очень силь­ный, про­сто хле­стал, струи воды нес­ли с собой еще и снег, пла­ста­ли его по стек­лам и мое­го окна и моей маши­ны. Послед­ний пода­рок Алек­сея — BMW Z4 Род­стер, офи­ги­тель­ный каб­ри­о­лет, офи­ги­ва­тель­ней­ший! Пом­ню, впер­вые ока­зав­шись за рулем, я виз­жа­ла и все при­бав­ля­ла газ; вско­ре мы ста­ли нераз­луч­ны с моей девоч­кой, тот же Алек­сей удив­лял­ся: поче­му это она девоч­ка, ты посмот­ри, это же кра­са­вец муж­чи­на! Нет, нет, гово­ри­ла я со зна­ни­ем дела, это моя девоч­ка, раз­ве кто-то еще может иметь такие выра­зи­тель­ные кон­ту­ры, плав­ные пере­хо­ды, такую изящ­ную ради­а­тор­ную решет­ку и еще этот цвет – deep sea blu.

Вышла из дома, шага­ла мед­лен­но, не рас­кры­ва­ла зон­та, дождь казал­ся теп­лым, и даже хоте­лось снять туфли и боси­ком изме­рить глу­би­ну встреч­ных луж. Сквер был пуст, толь­ко на ближ­ней аллее спал на лав­ке муж­чи­на, при­крыв­шись реклам­ны­ми листов­ка­ми супер­мар­ке­та «Пяте­роч­ка», на его лице вздра­ги­ва­ла от дыха­ния фото­гра­фия гру­дин­ки «Золо­ти­стой» по рекорд­но низ­кой цене две­сти сорок девять руб­лей. На гру­дин­ку «Золо­ти­стую» падал снег.

В этом скве­ре мне нра­ви­лось все­гда, летом здесь мож­но было най­ти ска­мей­ку в тени, сесть рядом с фон­та­ном, вода пле­щет­ся, голу­би что-то скле­вы­ва­ют в тра­ве. Но сей­час задер­жи­вать­ся тут я не соби­ра­лась, пото­му что сра­зу реши­ла какое-то вре­мя не воз­вра­щать­ся пока домой, пожить я спо­кой­но могу в раз­ных дру­гих местах, да вот хоть на Крас­но­гвар­дей­ской, там все есть, даже и посу­да, даже и книж­ный шкаф пол­ный, читай-не хочу. Вот и буду что-нибудь читать, а здесь мне оста­вать­ся страш­но, квар­ти­ра ведь куп­ле­на Алек­се­ем, а кто зна­ет этих покой­ни­ков, еще явит­ся ночью. Сорок дней такое может про­ис­хо­дить, и луч­ше не рисковать.

Посмот­ре­ла, сколь­ко в кошель­ке налич­ных, пять­сот руб­лей одной бумаж­кой и две сотен­ных, как раз хва­тит купить кофе, сли­вок и на так­си, а то и пеш­ком мож­но дой­ти. За маши­ной вер­нусь зав­тра, или через неде­лю, или даже не вер­нусь сама, а попро­шу Слав­ку-охран­ни­ка, пусть при­го­нит. Кста­ти, отлич­ная мысль, так и сде­лаю, тем более, что надо же объ­явить ребя­там нако­нец, что я там боль­ше не рабо­таю, сра­зу было понят­но – алко­голь­ный мага­зин пло­хая идея.

Девоч­ка лет пяти, иду­щая навстре­чу за руку с мате­рью, обо­ра­чи­ва­лась на меня мно­го раз и я слы­ша­ла, как она спра­ши­ва­ла гром­ко: это прин­цес­са? с таки­ми прин­цес­си­ны­ми воло­са­ми, это была прин­цес­са, да? Ее мать суро­вым голо­сом отве­ча­ла, что­бы девоч­ка не суту­ли­лась и смот­ре­ла под ноги, вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щие приказы.

И было очень непри­ят­но, что мы так пло­хо пого­во­ри­ли в послед­ний раз с Алек­се­ем. Он в яро­сти ушел, обо­звав меня дурой, дешев­кой, сукой и тва­рью, даже уда­рил по руке, когда я пыта­лась его обнять для пере­ми­рия. Пере­ми­рия не вышло, Алек­сей беше­но соби­рал со сто­ла свои два теле­фо­на, ноут­бук, часы и авто­мо­биль­ные клю­чи, клю­чи грох­ну­лись на пол, он под­нял их и выпря­мил­ся с лицом крас­ным и злым. Тут и начал кри­чать, за кого ты себя при­ни­ма­ешь, сука, тварь, дура, дрянь! Я его неча­ян­но назва­ла Сере­жей, вот из-за чего все. Ошиб­лась, на самом деле – дура. Теперь вот полу­ча­ет­ся, что он умер, про­дол­жая меня нена­ви­деть, в этом есть что-то зловещее.

Мож­но было бы рас­ска­зать по теле­фо­ну Мар­фе, и я даже немно­го дума­ла кон­крет­но над этим – позво­нить, рас­ска­зать, если начать вслух гово­рить о чем-то страш­ном, насто­я­щий страх исче­за­ет, оста­ет­ся малень­кий и мож­но жить по-преж­не­му. Но Мар­фа – она же сде­ла­ет еще хуже, она сла­бо­ум­ная, нач­нет сме­ять­ся или пла­кать некста­ти, и мне при­дет­ся её успо­ка­и­вать и напо­ми­нать сотый раз, как у нее, Мар­фы, все хоро­шо – и ребе­нок, и ува­же­ние, и дру­зья, и брат (иди­от). Не хочу.

И еще — что за Сере­жа? Отку­да взял­ся, нет у меня ника­ких Сереж, един­ствен­но­го вспо­ми­наю – еще из аме­ри­кан­ской жиз­ни, при­чем его зва­ли Сер­хио, как он был испа­нец, а Сере­жей я его как бы драз­ни­ла. Сер­хио, кра­сав­чик, hola! Недав­но рас­ска­зы­ва­ли про него, попал под суд, обчи­стил кас­су бен­зо­за­прав­ки, все про­сто насто­ро­жи­лись, с чего бы такие настро­е­ния. Подо­зре­ваю, он был под кай­фом и не сооб­ра­жал — когда точ­ки сбор­ки сдви­ну­ты, мож­но и в кас­су бензозаправки.

В неболь­шом мага­зине сна­ча­ла спро­си­ла, при­ни­ма­ют ли к опла­те кар­ты, потом купи­ла бутыл­ку вод­ки, бутыл­ку колы, боль­шую плит­ку шоко­ла­да и пач­ку пель­ме­ней. Все-таки позво­ню сла­бо­ум­ной Мар­фе, она так при­коль­но ужа­са­ет­ся, если на вопрос «чем зани­ма­ешь­ся» я отве­чаю: отды­хаю, пью вод­ку с колой; ясное дело, счи­та­ет алко­го­лич­кой. Мар­фа всех гото­ва счи­тать алко­го­ли­ка­ми, это как бы сни­ма­ет пре­гре­ше­ния подоб­но­го рода с ее бра­та, как раз алкоголика.

Какой месяц-то сей­час — декабрь, вспом­ни­ла, а поче­му тогда дождь? Уста­ла, уста­ла, и хоро­шо, что поста­ви­ла теле­фон в режим «без зву­ка», две­на­дцать вызо­вов про­пу­ще­но, ни с кем не хочу раз­го­ва­ри­вать, хочу спать, и пусть будет тепло.

Худож­ник: Татья­на Доронина