Зима в квартирах. Глава 16

Соня

Про вто­рое появ­ле­ние Тины он рас­ска­жет совсем с дру­гим настро­е­ни­ем, обду­мы­вая, каж­дое сло­во, уде­ляя вни­ма­ние каж­дой инто­на­ции, поэто­му фра­зы выхо­дят слиш­ком глад­ки­ми, слиш­ком ров­ны­ми, эта­кая пись­мен­ная речь.

Тина подо­шла к нему тра­ди­ци­он­но – на ули­це. Он узнал ее мгно­вен­но, пусть она изменилась.

Повзрос­ле­ла, пожа­луй, взве­шен­но гово­рит Филип­пов. Он вста­ет, отхо­дит от меня на мак­си­маль­но уда­лен­ное рас­сто­я­ние, слов­но эти два с поло­ви­ной мет­ра амор­ти­зи­ру­ют, смяг­чат. Но нет, я дер­га­лась под веч­ным тулу­пом, как от затре­щин, опле­ух и подзатыльников.

«А вот и ты, — весе­ло ска­за­ла Тина, — сколь­ко лет, сколь­ко зим. Не выпить ли нам по чаш­ке чая?». И они пошли выпи­вать по чаш­ке чая.

Закры­ла гла­за. Филип­пов проч­но оста­но­вил­ся в точ­ке, ска­жем, зени­та, а я была – нади­ром. Филип­пов­ский зенит рас­по­ла­гал­ся меж­ду двух окон, бам­бу­ко­вые жалю­зи опу­ще­ны, зия­ют про­пле­ши­ны выло­ман­ных пру­тьев и мож­но рас­смат­ри­вать ули­цу 5‑ой армии, но Филип­пов не рас­смат­ри­ва­ет. Он уста­вил­ся на постер с тор­же­ству­ю­щим про­фи­лем сви­ньи и сло­га­ном «Полу­чать от одной сви­но­мат­ки до 2,5 тонн сви­ни­ны живой мас­сой в год».

Выпить чаш­ку чая. Тина теперь носи­ла серь­гу в кры­ле носа, ног­ти ее были раз­ри­со­ва­ны алы­ми мака­ми, Филип­пов обра­тил вни­ма­ние. Одеж­да выгля­де­ла доро­го, клю­чи от авто­мо­би­ля, бре­лок с лого­ти­пом BMW, Тина сме­я­лась, рас­ска­зы­ва­ла о сво­их путе­ше­стви­ях, о забав­ных при­клю­че­ни­ях в Бер­лине, где все ее при­ни­ма­ли за бра­зи­льян­ку и вооб­ще они с подру­гой были самы­ми кра­си­вы­ми девуш­ка­ми на «тер­ри­то­рии дей­ствия евро», и он без­услов­но верил.

Чаш­ка чая выпи­ва­ет­ся за трид­цать минут, мак­си­мум – пять­де­сят, и вро­де бы надо пере­хо­дить к чему-то сле­ду­ю­ще­му, или надо вста­вать, наде­вать теп­лое паль­то, пер­чат­ки с внут­рен­ним мехом и ухо­дить. Филип­пов нелов­ко сунул офи­ци­ан­ту кре­дит­ную кар­ту, рас­пи­сал­ся в чеке, Тина слов­но жда­ла от него каких-то дей­ствий, обя­за­тель­ных по ее мнению.

«Давай сра­зу об основ­ном», — ска­за­ла она, отки­ды­вая тон­кие пле­чи назад, Филип­пов подал шубу, «что-то белое и стриженое».

«ОН тебя не бес­по­ко­ил?», — ска­за­ла она сра­зу, засте­ги­вая тон­ки­ми паль­ца­ми в коль­цах и алых маках на шубе крючки.

«Кто — он?», — рас­се­ян­но спро­сил Филип­пов, он уже жалел о чаш­ке чая и хотел в род­ное авто­мо­биль­ное нутро.

«Будь серьез­нее, — попро­си­ла его Тина, как упря­мо­го под­рост­ка, — мы о серьез­ных вещах гово­рим. Я пони­маю твою осто­рож­ность, но со мной-то мож­но. В кон­це кон­цов, я рис­ко­ва­ла боль­ше всех. Я – мать. И я хочу знать, доби­лась ли я сво­е­го, не мстит ли тебе этот … это… это существо».

И тут я сра­зу понял, что она сума­сшед­шая, гово­рит Филип­пов со сво­е­го зени­та. Сума­сшед­шая, живет в бре­ду, шизо­фре­ния дает вели­ко­леп­ный, само­ре­гу­ли­ру­ю­щий­ся бред, я бы даже ска­зал – само­сто­я­тель­но раз­ви­ва­ю­щий­ся. Вот и Тина с како­го-то момен­та… Я допус­каю, что она мог­ла быть бере­мен­ной. Но ско­рее все­го, поте­ря­ла плод. Созна­ние, стре­мясь спа­сти хруп­кий Тинин мозг, выстро­и­ла такую вот кон­струк­цию о вре­до­нос­ном суще­стве. Яко­бы Тина еще и мир спас­ла. Пол­ный набор!

Выпьем вод­ки, — пред­ла­га­ет Филиппов.

Она теп­лая, отка­зы­ва­юсь я.

А я выпью. Филип­пов выпи­ва­ет теп­лой вод­ки, заку­ри­ва­ет сига­ре­ту, отма­хи­ва­ет дым от лица.

Он не хотел с ней встре­чать­ся. Может быть, даже боял­ся. Вот так: на пер­вом месте – боял­ся, на вто­ром – не хотел. Неадек­ват­ные люди непри­ят­ны в собе­сед­ни­ках, тяже­лы в при­я­те­лях, невоз­мож­ны в любов­ни­цах. Но Тина не жела­ла вновь терять Филип­по­ва из виду, и уме­ла быть полез­ной. На тот момент она близ­ко обща­лась с одним извест­ным в горо­де бога­тым и вли­я­тель­ным муж­чи­ной, депу­та­том област­ной думы. Он купил ей боль­шую хоро­шую квар­ти­ру, непри­лич­но доро­гую маши­ну и вооб­ще – пла­тил за все. Как-то Филип­пов «что­бы под­дер­жать раз­го­вор» ска­зал, что для полу­че­ния ново­го гран­та ему необ­хо­ди­мы иссле­до­ва­ния в «поле­вых» усло­ви­ях, напри­мер, вот есть такой меди­цин­ский поезд Федор Углов, но он уже уком­плек­то­ван кар­дио­ло­га­ми, и мало того – никто не даст ему про­сто­ру для этих самых исследований.

Через неде­лю Тина при­нес­ла ему офи­ци­аль­ный запрос, поз­во­ля­ю­щий пере­во­дом с основ­но­го места служ­бы полу­чить жела­е­мое место на поез­де. При­чем под­пи­си были какие-то такие забу­бен­но высо­кие, что Филип­пов и сей­час потря­сен­но замолчал.

Этот депу­тат, он к ней очень при­вя­зан был, гово­рит он. Мно­гое для нее делал. Она ведь посто­ян­но день­ги еще этой Мар­фе отправ­ля­ла, пото­му что Мар­фа бедо­ва­ла с испан­ским ребен­ком, без работы…

Я жалел ее, гово­рит он. Не мог видеть ее горя. Она обыч­но при­ез­жа­ла к кон­цу дня, ожив­лен­ная, в наря­де, рас­ска­зы­ва­ла что-то. Как-то я при­гла­сил к это­му вре­ме­ни кол­ле­гу, пси­хи­ат­ра из город­ско­го дис­пан­се­ра. Она, уви­дев рядом со мной незна­ко­мо­го муж­чи­ну, на пол­пу­ти раз­вер­ну­лась, ушла.

Нет, нет, гово­рит он. Ниче­го тако­го у нас не было. Но я не мог отде­лать­ся от мыс­ли, что без меня она про­па­дет. Пони­ма­ешь, нет? Ты силь­ная, ты все можешь, ты отгры­за­ешь ногу, уго­див­шую в кап­кан, и у тебя вырас­та­ет сле­ду­ю­щая нога, а она – боль­ная, сума­сшед­шая, ник­чем­ная совер­шен­но. Я не мог, гово­рит он.

У меня не вырас­та­ет нога, гово­рю я.

Тина свер­ка­ла, вбе­га­ла, шути­ла, хохо­та­ла. Отно­ше­ния сло­жи­лись — дру­же­ски­ми. Так их назы­вал себе Филип­пов, боль­шой педант, ведь каж­дое дви­же­ние тре­бу­ет точ­но­го обозначения.

Дру­же­ские отно­ше­ния, чаш­ки чаю, помощь в делах, и толь­ко на одну тему он отка­зы­вал­ся раз­го­ва­ри­вать и Тина поня­ла. Ино­гда наби­ра­лась сме­ло­сти и спра­ши­ва­ла, пря­ча гла­за, не нанес­ло ли суще­ство в про­шед­шие дни вре­да Филип­по­ву. Филип­пов в эти ред­кие момен­ты чув­ство­вал себя окон­ча­тель­ной сви­ньей, может быть, даже сви­но­мат­кой до 2,5 тонн, и вся­кий раз клял­ся плот­но при­влечь к про­бле­ме пси­хи­ат­ров. Но не привлек.

Елена

При­вет, доро­гая, не отвле­каю я тебя, нет? Нако­нец-то закон­чен длин­ный, длин­ный день — езди­ла к сво­им ста­руш­кам, обма­зы­ва­ли печь гли­ной и бели­ли её, нача­ли утром.

Мои сооб­ра­же­ния насчет пре­иму­ществ исполь­зо­ва­ния элек­три­че­ско­го кот­ла никто не слу­ша­ет, бабуш­ка твер­дит: Аль­фре­ду не дове­ряю нико­гда, ну ты пом­нишь, так она назы­ва­ет котел.

Печ­ка – Ага­фья, и вот Ага­фьи­ной частич­ной рекон­струк­ци­ей мы и зани­ма­лись. Дело это не быст­рое, уто­ми­тель­ное: сна­ча­ла заме­ши­ва­ют гли­ну, дают ей «насто­ять­ся», при­чем нико­гда сра­зу не извест­но, сколь­ко Ага­фья «возь­мет» гли­ны на этот раз, все непред­ска­зу­е­мо. Мама с тет­кой сно­ва­ли с вед­ра­ми, у них есть штук пять ужас­ных цин­ко­вых ведер, мятых-пере­мя­тых и уже неот­мы­ва­е­мых от раз­ной въев­шей­ся гря­зи, вода, комья гли­ны, я меси­ла в рези­но­вых пер­чат­ках, бабуш­ка сме­я­лась желч­но и руга­лась бело­руч­кой, и на тет­ку – тет­ка по мое­му при­ме­ру натя­ну­ла пер­чат­ки тоже.

Потом тет­ка вклю­чи­ла радио, какая-то фм-стан­ция, музы­ка ретро, бабуш­ка радост­но пред­по­ло­жи­ла, что в бор­де­ле, конеч­но, при­выч­нее рабо­тать под музы­ку. Тет­ка отве­ти­ла, что под музы­ку-то спод­руч­нее, но глав­ное – не оши­бить­ся с рит­мом, и лов­ко при­пом­ни­ла бабуш­ке позор с пере­ез­дом; забав­но, про­шло чуть не десять лет, а она пом­нит каж­дую мелочь, напри­мер, как бабуш­ка кри­ча­ла на всю ули­цу мне: Лена! Лена! Осто­рож­ней с золотом!

При этом выра­зи­тель­но пока­зы­ва­ла взгля­дом на смор­щен­ный от ста­ро­сти кожа­ный риди­кюль, слов­но там лежал не выло­ман­ный остов от часов «чай­ка», а штук пять кило­грам­мо­вых слит­ков как минимум.

Зна­чит, гли­на долж­на насто­ять­ся, потом берут­ся поло­сы бин­та, про­пи­ты­ва­ют­ся гли­ной и при­кле­и­ва­ют­ся на сте­ны печи. Свер­ху пла­ста­ет­ся гли­на опять, лепит­ся, уплот­ня­ет­ся, гряз­ная рабо­та и даже пер­чат­ки не очень помо­га­ют. Гли­на свет­ле­ет, высы­хая, и вот уже тет­ка в сво­ем оче­ред­ном вед­ре заме­ши­ва­ет мело­вой раствор.

Ника­кой крас­ки, ника­кой водо­эмуль­си­он­ки, это отвер­га­ет­ся так же ярост­но, как и элек­три­че­ский котел Аль­фред. Что ска­зать, доро­гая, каза­лось – нико­гда не кон­чит­ся ни поверх­ность печ­ки, ни гли­на, ни ужас­ная побел­ка, похо­жая на бари­е­вую взвесь, потреб­ную для рент­ге­на желуд­ка. Бабуш­ка, сна­ча­ла вызвав­шись напечь пиро­гов, по мере готов­но­сти теста теря­ла вся­кое жела­ние зани­мать­ся им даль­ше, руга­ла мать и тет­ку за леность, жало­ва­лась на уста­лость и отсут­ствие любой бла­го­дар­но­сти. Я зна­ла, что после­ду­ет потом. Со стран­ной тор­же­ствен­но­стью бабуш­ка вытер­ла руки в муке о фар­тук и чет­ко про­из­нес­ла: «все пото­му, что Лен­ка детей не родила».

Так закан­чи­ва­ет­ся боль­шин­ство раз­го­во­ров в нашей семье, да что там – все. Мама под­хва­ты­ва­ет­ся на мою защи­ту, вспо­ми­на­ет пери­то­нит и его след­ствие – гистер­эк­то­мию, исклю­ча­ю­щую, разу­ме­ет­ся, любое дето­рож­де­ние. Не то, что­бы бабуш­ка не зна­ла об этом, но ей выгод­нее забыть и повто­рять каж­дый раз: «все пото­му, что Лен­ка не родила».

Нет-нет, доро­гая, меня это нисколь­ко не рас­стра­и­ва­ет уже, ско­рее – раз­дра­жа­ет, вот это точ­ное сло­во. Я испы­ты­ваю про­сто уду­ша­ю­щее раз­дра­же­ние, и ста­нов­люсь опас­ной, как-то раз Игорь попал­ся под горя­чую руку и я сло­ма­ла ему мизи­нец на левой ноге, швыр­нув при­цель­но пепель­ни­цей из мала­хи­та. Пепель­ни­ца, да, тогда я как раз впер­вые бро­си­ла курить, после имен­но это­го случая.

Что гово­ришь? Ну, так все и закон­чи­лось – тет­ка с мате­рью бели­ли печь, бабуш­ка отпра­ви­лась к сосе­дям жало­вать­ся на судь­бу, но быст­ро вер­ну­лась с огром­ным мест­ным жите­лем, зовут – Вар­фо­ло­мей, пред­ставь? Вар­фо­ло­мей ска­зал что-то типа: давай­те, дев­ки, пре­кра­щай­те с вашей печью, она уже ста­рая, дымо­ход не тянет, ведь есть же котел.

На что бабуш­ка чисто по-рус­ски посла­ла его на … Она очень лов­ко все это может: начи­на­ет ака­де­ми­че­ски, закан­чи­ва­ет так. Мои ста­руш­ки, господи.

Да нет, нет, все хоро­шо, не было бы хуже.

Игорь? Ну, что Игорь. Кро­ме того, что при­нял­ся, по всей види­мо­сти, кон­спек­ти­ро­вать глян­це­вые жур­на­лы, ниче­го ново­го с ним не про­ис­хо­дит. Какие шут­ки, дорогая…

Игорь

Я чув­ствую, как через меня про­те­ка­ет вре­мя. Обыч­но эти пере­жи­ва­ния вокруг хода часо­вой стрел­ки свой­ствен­ны жен­щи­нам, их это стра­шит, ведь день сме­ня­ет ночь, май сме­ня­ет январь, мину­ты тол­пят­ся, цара­па­ют неж­ную кожу и лезут, смот­ришь – а что это за лиш­ние мятые склад­ки под гла­за­ми, вот здесь, и на шее вот здесь, и эти ноги, чьи они, ста­рые ноги.

Но меня вол­ну­ет дру­гое, и каж­дое утро я лежу, не откры­вая глаз, ров­но три мину­ты – счи­таю до двух­сот, вот и три мину­ты, потом рез­ко встаю, почти выбе­гаю из спаль­ни, опро­ки­ды­ваю гла­диль­ную дос­ку, утюг пада­ет, и часто на ногу. Это боль­но, но мне нель­зя дви­гать­ся мед­лен­но, у меня не полу­ча­ет­ся дви­гать­ся мед­лен­но, доволь­но уже дав­но, рав­но как оста­вать­ся в непо­движ­но­сти, мечусь.

Дохо­дит до смеш­но­го – чищу зубы, хожу по дому с зуб­ной щет­кой, виб­ри­ру­ю­щей во рту, зре­ли­ще жут­ко­ва­тое само по себе, и еще я пыта­юсь сам с собой гово­рить при этом. Вче­ра перед зав­тра­ком, жена про­ти­ра­ла стол, акку­рат­но соби­ра­ла отвра­ти­тель­ные хлеб­ные крош­ки в ладонь, я смот­рел и вдруг ска­зал: «Что ты копа­ешь­ся, стрях­ну­ла этот мусор на пол, и все, эта твоя засран­ная тряп­ка, она же с ума све­дут кого угод­но, ты как буд­то насла­жда­ешь­ся бар­да­ком, смот­ри, вот здесь теперь мок­ро, и будет мок­ро еще дол­го, как ты мне при­ка­жешь есть вооб­ще, как настра­и­вать­ся на рабо­чий день».

И это еще не все, я мно­гое доба­вил, жена смот­ре­ла не испу­ган­но, но как-то так, что я не мог заткнуть­ся еще очень дол­го, вско­чил, ринул­ся в кори­дор, на ходу натя­ги­вая курт­ку и пута­ясь в рука­вах, ска­тил­ся чуть не куба­рем по лест­ни­це, все про­дол­жал бор­мо­тать, и толь­ко уже на ули­це понял, что про­из­но­шу РЕЧЬ.

Я напи­сал на днях РЕЧЬ. Это про­изо­шло так: при­шлось выехать в област­ной город, пред­став­лять кли­ен­та в суде, нуд­ней­шее дело с пере­но­сом меже­вых стол­бов, при­чем засе­да­ние начи­на­лось в девять утра. По вре­ме­ни доби­рать­ся до тихо­го област­но­го горо­да око­ло двух с поло­ви­ной часов, я проснул­ся по будиль­ни­ку в несу­свет­ную рань, ноч­ной бар напро­тив еще даже не истор­гал из себя празд­ных и озорных.

В ожи­да­нии кофе сто­ял и пялил­ся на сия­ю­щую бар­ную вывес­ку, ран­нее утро, и поло­же­но радо­вать­ся ново­му дню, но радо­вать­ся ста­но­вит­ся все слож­нее и слож­нее, у меня не исте­ри­ка, – опять гово­рю вслух, — у меня не исте­ри­ка, про­сто я хочу, что­бы меня выслушали.

Это бред, конеч­но, гнус­ней­шая ложь, я не хочу, что­бы меня выслу­ши­ва­ли, я хочу, что­бы меня люби­ли, но меня нель­зя любить, я хочу, что­бы меня тер­пе­ли и не гна­ли, так вот убо­го. В этом при­зна­вать­ся непри­ят­но, даже себе само­му, осо­бен­но себе само­му, я спе­ци­аль­но гром­ко рас­сме­ял­ся, пока­зы­вая всем, насколь­ко все хоро­шо. И ска­зал вслух, опять вслух, вот поче­му я дол­жен все это про­го­ва­ри­вать вслух? – гром­че и с иди­от­ским выра­же­ни­ем зна­чи­тель­но­сти, ска­зал: я готов­лю РЕЧЬ.

Сел, кофе забыл, ров­но час писал от руки на полях жур­на­ла МАКСИМ, у него хоро­шие широ­кие поля, на кух­ню вышла жена и спро­си­ла: а ты раз­ве не дол­жен уже быть в доро­ге. Жена щури­лась, рас­ти­ра­ла рукой гла­за, когда-то я страш­но влю­бил­ся в нее, запле­тал косы, осво­ил тех­ни­ки пле­те­ния раз­лич­ных кос, фран­цуз­ская, рыбий хвост, воз­ни­ка­ло мно­го слож­но­стей с куд­ря­ми, я пре­одо­ле­вал. Ты опоз­да­ешь, повто­ри­ла жена.

Есте­ствен­но, опоз­даю, я сорвал­ся с места, с пол­пу­ти вер­нул­ся, забрал жур­нал. Дело кли­ент про­иг­рал, зато я удоб­но устро­ил­ся в мест­ном неболь­шом кафе, неожи­дан­но сим­па­тич­ном, что-то такое в ита­льян­ском сти­ле, ска­тер­ти в клет­ку и кьян­ти в опле­тен­ных бутыл­ках за бар­ной стой­кой. Сидел око­ло трех, навер­ное, часов. РЕЧЬ была подготовлена.

Про­хо­дит пара дней, я про­сы­па­юсь, лежу, не откры­вая глаз, ров­но три мину­ты – счи­таю до двух­сот, вот и три мину­ты, потом рез­ко встаю, почти выбе­гаю из спаль­ни, опро­ки­ды­ваю гла­диль­ную дос­ку, утюг падает.

Соня

Я неча­сто раз­го­ва­ри­ваю про секс. Мне не с кем часто раз­го­ва­ри­вать про секс, да и неча­сто тоже не с кем раз­го­ва­ри­вать, близ­ких подруг у меня нет, а с при­я­тель­ни­ца­ми нуж­но сна­ча­ла дол­го взве­ши­вать, умест­на ли эта тема сей­час, потом акку­рат­но фор­му­ли­ро­вать. Боять­ся оши­бить­ся, сжи­мать в зубах основ­ную мысль как ране­ный рес­пуб­ли­ка­нец пулю.

Катя зача­стую с подроб­но­стя­ми и отступ­ле­ни­я­ми повест­ву­ет о сво­ем любов­ни­ке таком-то, о сво­ем муже номер три, о вир­ту­аль­ном сек­се с Полом, но отче­го-то имен­но Катя, с ее куколь­но-без­упреч­ным лицом, чет­ко под­ве­ден­ным алой пома­дой ртом и неиз­мен­ным деколь­те кажет­ся мне асексуальной.

Ино­гда хули­ган­ски думаю, что ничто не меша­ет мне купить, ска­жем, кру­жев­ное тем­но-синее белье и эти чул­ки и даже кор­сет, носить с гор­до­стью, воз­дей­ствуя над­строй­кой на базис, но не поку­паю, не ношу, все-таки при­зна­вая нали­чие пре­пят­ствий этому.

Но с недав­них пор я знаю о себе нечто новое.

Пусть будет по поряд­ку. На самом деле, я хоте­ла бы этот слу­чай даже запи­сать, но пока про­кру­чи­ваю в голо­ве и дроб­лю на сце­ны с дей­ству­ю­щи­ми лица­ми. Делаю это для того, что­бы была допол­ни­тель­ная при­чи­на пре­да­вать­ся воспоминаниям.

Гла­ва корей­ской семьи, задер­жи­ва­ю­щей рас­се­ле­ние «шоко­лад­ной» ком­му­нал­ки на Крас­но­гвар­дей­ской, вер­нул­ся вро­де бы. «При­е­хал, мать его так», — наябед­ни­ча­ла по теле­фо­ну вто­рая сосед­ка, жен­щи­на стран­ных лет, неиз­мен­но с матер­ча­той сум­кой через пле­чо. Я виде­ла, как она доста­ла отту­да кон­серв­ный нож, дру­гой раз – катуш­ку суро­вых ниток и швей­ную иглу с круп­ным ушком. Зва­ли сосед­ку Надь­ка Кома­ро­ва, она пред­ста­ви­лась так. Поду­мав, доба­ви­ла, что у нее «шкаф полон импор­та». Позд­нее меня позна­ко­ми­ли со шка­фом. Он был полон муж­ской ондат­ро­вой шапкой.

«Пожа­луй­ста, ска­жи­те ему, что­бы в тече­ние часа оста­вал­ся дома», — попро­си­ла я горя­чо. Корей­ца жда­ла всем сердцем.

«Ну, не знай, навряд он послу­ша­ет­ся, — усо­мни­лась Надь­ка Кома­ро­ва, — он такой, сами его вида­ли, вих­рит­ся, косорыленький».

Я вида­ла корей­ца сама и поэто­му поспе­ши­ла. На месте была уже через трид­цать пять минут, что очень хоро­ший резуль­тат для вечер­не­го вре­ме­ни, зато­ров на доро­гах и мое­го сумрач­но­го настро­е­ния. Чув­ство­ва­ла я себя сквер­но, боле­ла голо­ва, при­вя­зал­ся насморк; несмот­ря на сере­ди­ну мар­та было холод­но и шел снег.

Надь­ка Кома­ро­ва гуля­ла по ули­це. Для теп­ла она заку­та­лась в шер­стя­ное оде­я­ло, пря­мо в цве­та­стом под­оде­яль­ни­ке, «еще бы подуш­ку на голо­ву наде­ла», про­бор­мо­та­ла оше­лом­лен­ная я.

«Жду тебя, — пояс­ни­ла она изнут­ри, — давай-ка дого­во­рим­ся. Если менять­ся куда, то в горо­де. Ни в негри­тян­ский посе­лок твой не поеду, ни в какие ебе­ня. Я здесь роди­лась, здесь и буду. А в ебе­нях – не буду».

«Мы обя­за­тель­но обсу­дим все вари­ан­ты, — отра­бо­тан­но ска­за­ла я, — нет при­чин для волнений».

«Нет, ты кля­нись мне, кро­вью кля­нись», — Надь­ка Кома­ро­ва подо­шла бли­же, от нее отчет­ли­во пах­ло мазью Вишневского.

«Пони­ма­е­те…», — ска­зать я про кровь ниче­го не успе­ла, так как Надь­ка Кома­ро­ва дер­ну­лась всем телом, сбро­си­ла оде­я­ло в под­оде­яль­ни­ке на мерз­лую все еще зем­лю, попра­ви­ла матер­ча­тую сум­ку, скры­тую до поры, и набро­си­лась на высо­кую худую ста­ру­ху, вышед­шую из подъ­ез­да. Набро­си­лась в бук­валь­ном смыс­ле сло­ва: обхва­ти­ла ее пле­чи рука­ми, а коле­ном пыта­лась уда­рить в живот, ста­ру­ха уме­ло сгруп­пи­ро­ва­лась и оттес­ня­ла Надь­ку Кома­ро­ву ост­рым локтем.

«Вы что дела­е­те», — глу­по спро­си­ла я и тоже обхва­ти­ла ста­ру­ху за пле­чи, ста­ра­ясь отта­щить ее от обе­зу­мев­шей, види­мо, Надь­ки Комаровой.

«Я тебе шею-то сло­маю, — шипе­ла Надь­ка. – Старая!..».

«Я участ­ко­во­му зво­ню», — про­из­нес­ли у меня за спи­ной спокойно.

Надь­ка Кома­ро­ва мед­лен­но опу­сти­ла руки, про­драв­шись через мои, дер­ну­ла пле­чом , чуть ото­шла и зако­по­ши­лась в воро­хе оде­я­ла, под­ни­мая его, вытря­хи­вая мок­рый снег и про­сто мусор улиц.

«Потом сло­маю», — в сто­ро­ну заме­ти­ла она.

Жен­щи­на за моей спи­ной дей­стви­тель­но дер­жа­ла в руках теле­фон. Сто­я­ла, без верх­ней одеж­ды, в пла­тье рас­ти­тель­но­го узо­ра, сво­бод­ной рукой уби­ра­ла со лба мел­ко­куд­ря­вую прядь волос. Она была доволь­но круп­ной, не тол­стой – через живот к спине, а круп­ной – раз­во­рот плеч, высо­та гру­ди, мощь бедер. Очень белая кожа, широ­кие ску­лы, чуть вывер­ну­тые тем­но-розо­вые губы. На шее мно­же­ство цепо­чек с под­вес­ка­ми и медальонами.

«Ну, вы что сто­и­те, — ска­за­ла она ста­ру­хе, — пой­дем­те. Пока вам шею не сло­ма­ли». Ста­ру­ха мол­ча­ла, гля­дя наверх, чер­ные вет­ки дере­вьев цеп­ля­ли луна и фонар­ный столб, под­кра­шен­ный серебрянкой.

Надь­ка Кома­ро­ва закри­ча­ла, не меняя позы: «Да ты ста­рая офи­ге­ла совсем, у тебя дым из хаты валит, сжечь нас захо­те­ла, сжечь?!».

В щели меж­ду рама­ми трех окон эрке­ра дей­стви­тель­но выби­вал­ся чер­ный дым, ста­ру­ха не дрог­ну­ла лицом и невоз­му­ти­мо про­дол­жа­ла сто­ять, жен­щи­на со мно­ги­ми меда­льо­на­ми быст­ро раз­вер­ну­лась, вошла в дом, я за ней. Не знаю, зачем.

В ста­ру­хи­ной квар­ти­ре забы­ли, оче­вид­но, вклю­чен­ным чай­ник уста­рев­ше­го образ­ца, такие кипя­тят и кипя­тят воду, пока не поме­ша­ет сто­рон­нее что-нибудь. Внеш­ний фак­тор. У ста­ру­хи таким фак­то­ром яви­лось пол­ное выго­ра­ние элек­три­че­ской розет­ки; на стене в деше­вых бумаж­ных обо­ях обуг­ли­ва­лись шари­ко­вой руч­кой запи­сан­ные неиз­вест­ные теле­фон­ные номе­ра, тон­кая синяя элек­три­че­ская дуга страш­но вспыхивала.

Жен­щи­на быст­ры­ми шага­ми куда-то вышла, когда вер­ну­лась, чай­ник пере­стал пле­вать­ся кипят­ком, розет­ка — искрить. Жен­щи­на про­ве­ла рукой по лицу, буд­то умы­ва­лась насухую и ска­за­ла: «Отклю­чи­ла пока элек­три­че­ство. Изви­ни­те за беспокойство».

«Н‑н-ниче­го», — про­бор­мо­та­ла я. Пах­ло жже­ной пласт­мас­сой и кипя­щей водой. Из чай­но­го носи­ка под­ни­мал­ся беле­сый пар.

Я ощу­ща­ла стран­ное вол­не­ние, не мог­ла осо­знать его при­ро­ды пона­ча­лу, и лишь поз­же дога­да­лась – это же воз­буж­де­ние, такой сюр­приз; не муд­ре­но забыть, у меня не было тако­го мно­го лет, у меня не было тако­го нико­гда. Сто­я­ла, не мог­ла уйти, хоть каж­дая мину­та уси­ли­ва­ла нелов­кость, напря­же­ние, да что я тут делаю вооб­ще? Раз­гля­ды­ваю кра­са­ви­цу, она ведь потря­са­ю­ще кра­си­ва, эти пря­мые пле­чи, тяже­лая грудь, ров­ная спи­на, рав­но­душ­ный взгляд.

Мне нра­вит­ся, как она дер­жит­ся, очень уве­рен­но, она зна­ет, что ей не при­дет­ся нико­му дока­зы­вать свою зна­чи­мость, авто­ри­тет, меня это успо­ка­и­ва­ет, все­гда пере­жи­ваю за людей, испы­ты­ва­ю­щих нелов­кость. Надо улыб­нуть­ся и выхо­дить. Меня ждут корей­цы, восемь чело­век, гла­ва кла­на, надо ловить, поль­зо­вать­ся момен­том, я про­фес­си­о­нал, спе­ци­а­лист с боль­шим ста­жем, цен­ный сотрудник.

«Я пошла», — гово­рю я, с тру­дом воро­чая язы­ком и губа­ми, зву­ки изо рта выхо­дят смазанными.

«Все­го хоро­ше­го», – кива­ет она, куд­ря­вая прядь све­тит­ся в под­сту­па­ю­щих сумерках.

«Я Соня», — умею выго­во­рить я. Это же важ­но, пред­ста­вить­ся. Еще мож­но дать визит­ную кар­точ­ку. Про­тя­ги­ваю клок картона.

«Еле­на», — с запоз­да­ни­ем отве­ча­ет она, буд­то не совсем уверена.

Еле­на Тро­ян­ская, дочь Спар­тан­ской цари­цы Леды, пре­крас­ней­шая из жен­щин. Прой­ти мимо и спе­ци­аль­но задеть ее рукой, паль­ца­ми, самы­ми кон­чи­ка­ми паль­цев. Дер­жать­ся пре­уве­ли­чен­но пря­мо, пыта­ясь скрыть при­сут­ствие высо­ких волн, что кача­ют тебя, уно­сят, накры­ва­ют с голо­вой, гло­тать взби­тую пену, соле­ную воду, ее мно­го. Неуже­ли плачешь.

Корей­ца как раз упу­сти­ла в тот день.

Ген­рих был в яро­сти. Пло­хая рабо­та, говорил.

Худож­ник: Алек­сандр Григорьев