Командир корабля и экипаж

Утром ново­го дня хоро­шо что-нибудь начи­нать. Новое дело, новую упа­ков­ку кофе (и пить без саха­ра, нако­нец) , пере­устро­ить эти отно­ше­ния так, как счи­та­ешь нуж­ным ты, надеть новые спор­ные одеж­ды, вымыть уже окна, напом­нить о день­гах и, пол­но­стью уда­лив неудач­ный файл, сде­лать все по-дру­го­му, что­бы нравилось.

Утром, когда я при­шла на первую в жиз­ни рабо­ту, мне было самых насто­я­щих восем­на­дцать лет — без вся­ких там дам­ских шту­чек, да и вся­ких там дам­ских шту­чек я не зна­ла ещё. Папа при­стро­ил меня борт­про­вод­ни­цей. Я очень боя­лась пер­во­го дня тру­да. Про­хо­дя мед­ко­мис­сию и вся­кие оформ­ле­ния, насмот­ре­лась на пре­крас­ных насто­я­щих стю­ар­десс, опыт­ных кра­са­виц с про­филь­ным обра­зо­ва­ни­ем: ленин­град­ским тех­ни­че­ским лет­ным учи­ли­щем. Они были сле­пя­ще пре­крас­ны в сек­су­аль­но сидя­щей фор­ме, с кра­си­во завя­зан­ны­ми на гор­дых шеях шар­фи­ка­ми, укра­шен­ны­ми чет­ким лого­ти­пом Аэрофлота.

Фор­му наде­ла и я, понра­ви­лась себе очень мало, а то и совсем не понра­ви­лась: какая-то упи­тан­ная ком­со­мол­ка-доб­ро­вол­ка, белый верх, синий низ, блю­э­ээ. ..И мно­го вни­ма­ния уде­ли­ла это­му само­му шар­фу. Завя­зать его — дело непро­стое. Не вот там — набро­сить и того, затя­нуть пет­лей. Надо было с непри­су­щим мне чув­ством пре­крас­но­го выстро­ить узел и тща­тель­но закре­пить его. Да. Про­во­зи­лась око­ло часа, не пре­уве­ли­чи­ваю, а может быть, боль­ше. Что-то полу­чи­лось. Похо­жее. Но не слишком.

Я появи­лась в офи­се служ­бы про­вод­ни­ков, юбка измя­лась, рубаш­ка запач­ка­лась рука­вом об како­го-то незна­ком­ца, на под­бо­род­ке сиял прыщ, и на лбу — тоже сиял, серд­це коло­ти­лось уже где-то пря­мо в гор­ле и я его сгла­ты­ва­ла пери­о­ди­че­ски. Подер­жа­лась немно­го за шарф. Подо­шла к круг­лой про­зрач­ной стой­ке дис­пет­че­ра, писк­ля­вым голо­сом доло­жи­ла о при­бы­тии себя. Дис­пет­чер отме­ти­ла и ука­за­ла рукой, где над­ле­жит быть.

Над­ле­жа­ло быть в кру­гу имен­но что самых звезд авиа­от­ря­да: две дивы, две яркие кра­са­ви­цы в иде­аль­но нагла­жен­ных фор­мах, строй­ные бед­ра в тем­но-синем, высо­кие гру­ди в рас­пах­ну­тых отво­ро­тах блу­зок и шар­фы, шар­фы. Мой тща­тель­но нагла­жен­ный бант выгля­дел про­сто жал­ким узлом пио­нер­ско­го галстука.

- А, девоч­ка, — при­сталь­но гля­дя, опо­зна­ла меня стар­шая из див, — мне ска­за­ли, что какая-то новень­кая будет…
— Да уж, — под­дер­жа­ла ее вто­рая, — ну про­сто как летать-то рейс? Непо­нят­но, поче­му все на нас.
— Кто везет, — авто­ри­тет­но ска­за­ла пер­вая, — на том и везут.
— Точ­но, — вздох­ну­ла вто­рая, при­вста­ла с крас­но­го слу­жеб­но­го диван­чи­ка и потя­ну­ла меня за кон­чик шар­фа, шарф сде­лал лас­ко­вое «шшш­шш» и раз­вя­зал­ся совсем, повис­нув уны­лой голу­бой тряп­кой на шее.
— Ну, пошли, что ли! — ско­ман­до­ва­ла пер­вая. — Пред­став­ляю, сколь­ко сей­час на при­е­ме жрат­вы про­во­зим­ся… А я поспать пол­ча­си­ка хоте­ла. Ночь не спа­ла, при­кинь? С гадом этим…

Рейс был в Таш­кент, и пола­га­лась еда. Про гада я вско­ре узна­ла все.

Нику­да я с ними не пой­ду, поду­ма­ла я. Зары­даю сей­час, поду­ма­ла я. Папе пожа­лу­юсь, поду­ма­ла я. Да и вооб­ще, нафиг мне рабо­тать, поду­ма­ла я. Не рабо­та это, поду­ма­ла я, сня­ла шарф, ском­ка­ла его в кула­ке и пошла за Дива­ми на лет­ное поле.

Взой­дя по тра­пу в само­лет­ное паху­чее нут­ро, я как-то неожи­дан­но взбод­ри­лась. При­оста­но­ви­лась. Пра­вой рукой намо­та­ла на левое запястье шел­ко­вую повяз­ку, завя­за­ла куцым бан­ти­ком (вышло убо­го), но мне понравилось.

Дивы порас­смат­ри­ва­ли меня со сво­ей высо­ты кра­са­виц и профессионалов.
— Надо же, — новым голо­сом ска­за­ла пер­вая, — пер­вый раз вижу. Чтоб на руку. А непло­хо. Толь­ко в лимо­над будет лезть, в пас­са­жир­ские чашки.
— Глав­ное, чтоб не в пилот­ские, — рас­сме­я­лась вто­рая. И я рас­сме­я­лась, нако­нец, тоже.

К чему это я все. Да к тому, что люб­лю и ува­жаю всех, начи­на­ю­щих сего­дня, или зав­тра, или вче­ра, или все­гда страш­ное новое дело: не рабо­ту, так дие­ту, не дие­ту, так любовь, не любовь, так что угод­но. Сту­ча­щих­ся голо­вой о дверь, и откры­ва­ю­щих ее так же — голо­вой, ни на что более непри­год­ной вро­де бы, а при­год­ной, пригодной.