Во время Путина и сроки за аборты возникают

«Когда пра­ви­тель – луч­ший из людей, Народ, конеч­но, зна­ет про него. Чуть хуже он – и все-таки любим, Нева­жен он – и все-таки хва­лим, Он плох – и все тре­пе­щут перед ним. Лишь худ­ший пре­зи­ра­ем и бра­ним», — это я так. Зна­е­те, про­сто люб­лю ино­гда про­ци­ти­ро­вать из Лао Цзы. Осо­бен­но рас­тре­во­жив­шись пло­до­твор­ны­ми пере­го­во­ра­ми рос­си­ян с пре­зи­ден­том и наме­ча­ю­щей­ся ответ­ствен­но­стью жен­щин дето­род­но­го воз­рас­та за аборт (какие веч­ные, веч­ные цен­но­сти, однако!).

Пыта­юсь отвлечь­ся на что-то милое, доб­рое и тоже веч­ное. Напри­мер, почи­тать сти­хи. Осо­бен­но при­ят­но сов­ме­стить чте­ние сти­хов с выпол­не­ни­ем долж­ност­ных обя­зан­но­стей, вот взять меня, напри­мер: неко­то­рое вре­мя по рабо­те уси­лен­но изу­ча­ла сти­хи Афа­на­сия Фета, и все никак не мог­ла чет­ко сфор­му­ли­ро­вать, поче­му они мне не нра­вят­ся. Навер­ное, «не нра­вят­ся» — не совсем кор­рект­но, но, ска­жем, — не близ­ки мне.

Пом­ню, мы сме­я­лись с одной подру­гой, она как-то ска­за­ла: «Если еще один жена­тый муж­чи­на при­зна­ет­ся, что жена ему не близ­ка, я гром­ко завиз­жу», а потом через неболь­шое вре­мя я позво­ни­ла и спро­си­ла, чем она заня­та, подру­га отве­ти­ла корот­ко: «Гром­ко виз­жу». Кста­ти, после собы­тий подру­га позна­ко­ми­лась с одним поэтом из горо­да Тюмень и даже при­гла­ша­ла его к себе в гости, поэт при­е­хал в вален­ках, унты вез с собой, объ­яс­нил – что­бы не сна­ши­вать лиш­не­го. Ко все­му про­че­му сто­ял пол­но­цен­ный самар­ский апрель, и вален­ки силь­но под­пор­ти­ли поэтов имидж как лири­че­ско­го героя, и даже в авто­бу­се его согла­си­лись про­ка­тить три оста­нов­ки бес­плат­но, хоть был и совер­шен­но не день отка­за от авто­мо­би­ля (22 сентября).

Так вот, воз­вра­ща­ясь к Фету и его поэ­зии, что не близ­ка мне. Ста­ла думать, поче­му бы это. Сна­ча­ла при­шла к оши­боч­но­му выво­ду — назыв­ные сти­хо­тво­ре­ния без гла­го­лов вооб­ще чуж­ды актив­ным дея­тель­ни­цам. Зна­ме­ни­тое фетовское:

«Шепот, роб­кое дыханье.

Тре­ли соловья,

Сереб­ро и колыханье

Сон­но­го ручья.

Свет ноч­ной, ноч­ные тени,

Тени без конца,

Ряд вол­шеб­ных изменений

Мило­го лица…»

— никак не трогает.

«Ряд вол­шеб­ных изме­не­ний мило­го лица» — вооб­ще натал­ки­ва­ет на мысль чер­но пошу­тить насчет покой­ни­ков. Про­сти­те. Не могу удер­жать­ся. Мимо наше­го окна про­нес­ли покой­ни­ка. Даже если не шутить, оста­ешь­ся спо­кой­ной к тре­лям соло­вья. Но дело не в отсут­ствии гла­го­лов, как убе­ди­тель­но дока­за­ли после­ду­ю­щие изыскания.

В цве­та­ев­ской «Рябине» (Ряби­ну руби­ли зорь­кою. Ряби­на — судь­би­на горь­кая. Ряби­на — седы­ми спус­ка­ми. Ряби­на! Судь­би­на рус­ская) — один гла­гол, в «Люб­ви» (Ята­ган? Огонь? Поскром­нее, — куда как гром­ко! Боль, зна­ко­мая, как гла­зам — ладонь, как губам — Имя соб­ствен­но­го ребён­ка) — один гла­гол, а бес­по­ко­ит, бес­по­ко­ит! Тор­ка­ет, как гово­рит моло­дежь современности.

Или вот, к при­ме­ру: «…А я за ними ахаю, кри­ча в какой-то мерз­лый дере­вян­ный короб: «Чита­те­ля! Совет­чи­ка! Bра­ча! На лест­ни­це колю­чей раз­го­во­ра б!» — Ман­дель­штам. И уж так тор­ка­ет, так тор­ка­ет. Чита­те­ля, совет­чи­ка, вра­ча. Это нуж­но повто­рять мно­го­крат­но. Чита­те­ля! Совет­чи­ка! Вра­ча! Оста­но­вить­ся немед­лен­но. Успо­ко­ить­ся. Про­дол­жить про Фета. Ска­зать, что дело не в отстра­нен­ном «инфи­ни­тив­ном письме»:

«Одним толч­ком согнать

ладью живую

С нагла­жен­ных отли­ва­ми песков,

Одной вол­ной подняться

в жизнь иную,

Учу­ять ветр с цве­ту­щих берегов…»

Посколь­ку инфи­ни­тив­ное: «Фев­раль. Достать чер­нил и пла­кать! Писать о фев­ра­ле навзрыд» и ахма­тов­ское: «Листьям послед­ним шур­шать! Мыс­лям послед­ним томить­ся!» — очень даже побуж­да­ет. И волнует.

Ста­ла думать, что не нахо­жу в сти­хах Фета боли. Но это отнюдь не спра­вед­ли­во. Фет всю жизнь чув­ству­ет свою вину отно­си­тель­но сго­рев­шей воз­люб­лен­ной, мно­го и кра­си­во стра­да­ет на тему этой без­услов­ной тра­ге­дии. Но я — черст­вая! черст­вая! — оста­юсь равнодушной.

В резуль­та­те про­дол­жи­тель­ных раз­мыш­ле­ний реши­ла, что мне понят­на и про­еци­ру­ет­ся поэ­зия авто­ров с бес­по­кой­ной судь­бой, отчет­ли­во выра­жен­ной граж­дан­ской пози­ци­ей и жела­ни­ем изме­нить мир. И при­чи­ну это­го отыс­ка­ла. В свое вре­мя неве­ро­ят­но попу­ляр­ной (после филь­ма «АССА» ) ста­ла пес­ня «Мы ждем пере­мен» — памя­тен даже кино­се­анс в самар­ском Двор­це спор­та, когда все зара­нее при­го­тав­ли­ва­ли зажи­гал­ки и вста­ва­ли на сво­их местах, и весь зал в такт раз­ма­хи­вал эти­ми зажи­гал­ка­ми, огни пля­са­ли, все чув­ство­ва­ли себя частью еди­но­го цело­го, и это было при­ят­ное чув­ство. «В нашем сме­хе, и наших сле­зах, и в пуль­са­ции вен – пере­мен, мы ждем пере­мен» — текст абсо­лют­но верен и пре­дель­но точен. Наше основ­ное заня­тие — ждать пере­мен. Кто более актив­ный, сам при­ни­ма­ет уча­стие в собы­ти­ях. А кто менее — наблю­да­ет тре­вож­но, часто изда­ле­ка. Поэ­зия, ска­жем, Фета — отри­ца­ет пере­ме­ны вот здесь, сей­час. Пусть будут где-то там. Куда при­ят­но уне­стись на кры­льях вет­ра. Но не соглас­ные мы, дети-нецве­ты, generation П. Нам пода­вай пере­ме­ны немед­лен­но! Или мы будем нетер­пе­ли­во их дожи­дать­ся. Ско­рее все­го – послед­ний вариант.

Но вер­нем­ся к поэ­зии. Каж­дый рос­си­я­нин обя­зан закон­чить любое сочи­не­ние на поэ­ти­че­ские темы стро­ка­ми Пуш­ки­на. Это закон:

Не доро­го ценю я

гром­кие права,

От коих не одна

кру­жит­ся голова.

Я не роп­щу о том,

что отка­за­ли боги

Мне в слад­кой участи

оспо­ри­вать налоги

Или мешать царям

друг с дру­гом воевать;

И мало горя мне,

сво­бод­но ли печать

Моро­чит олухов,

иль чут­кая цензура

В жур­наль­ных замыслах

стес­ня­ет балагура.

Всё это, види­те ль,

сло­ва, сло­ва, слова.