Андрей Геласимов: «Искать справедливости для себя – это от лукавого»

С 20 фев­ра­ля в рос­сий­ском кино­про­ка­те идет фильм «Жаж­да» по одно­имен­ной пове­сти лау­ре­а­та пре­мии «Наци­о­наль­ный бест­сел­лер» Андрея Гела­си­мо­ва. В рам­ках про­мо-тура писа­тель при­е­хал в Сама­ру, что­бы пред­ста­вить лен­ту в кино­те­ат­ре «Худо­же­ствен­ный» и отве­тить на вопро­сы зри­те­лей и читателей.

Саму повесть «Жаж­да» Андрей Гела­си­мов напи­сал в 2002 году. Герои кни­ги – три това­ри­ща, по при­зы­ву попав­шие еще в первую кам­па­нию в Чечне. Прой­дя вой­ну, все они выжи­ли, но один вер­нул­ся изу­ве­чен­ным. Его лицо обго­ре­ло, и из-за шра­мов и ожо­гов пре­вра­ти­лось в страш­ную мас­ку. Весь сюжет пове­сти и филь­ма постро­ен на поис­ке про­пав­ше­го чет­вер­то­го това­ри­ща и сослу­жив­ца. Лен­та «Жаж­да» была отме­че­на на «Кино­тав­ре» дипло­мом жюри «за энер­гию и оба­я­ние» муж­ско­го актёр­ско­го ансам­бля и полу­чи­ла гран-при на пра­во­слав­ном кино­фе­сти­ва­ле «Луче­зар­ный ангел».

«Фильм не про­стой, — ска­зал, пред­ва­ряя показ, Андрей Гела­си­мов, — одес­ские про­кат­чи­ки назва­ли его арт-мейн­стри­мом». Име­лось в виду, что фильм име­ет вполне внят­ное повест­во­ва­ние, неслож­ное в вос­при­я­тии, но опре­де­лен­ная зри­тель­ская рабо­та все же предполагается.

- В чем, по-ваше­му, мораль пове­сти или нрав­ствен­ный message филь­ма зрителю?

- Глав­ный герой хотел того, чего жела­ем посто­ян­но мы все – спра­вед­ли­во­сти. И преж­де все­го по отно­ше­нию к себе. Мы гово­рим себе «мы хоро­шие, мы доб­рые и милые – поче­му с нами так про­ис­хо­дит, и на нас пада­ют беды и испы­та­ния?» Для меня как авто­ра, было очень важ­но понять, что герой и я вме­сте с ним дол­жен пере­стать обви­нять мир в том, что с тобой про­ис­хо­дит. Ты дол­жен это при­нять, пере­стать искать спра­вед­ли­во­сти пер­со­наль­но для себя и понять одну про­стую вещь, что спра­вед­ли­вость при­ду­ма­на как соблазн. Ее не надо искать, она от лука­во­го. Я может быть, сей­час кра­моль­ные вещи гово­рю, но для меня это важ­но. Спра­вед­ли­вость – от лука­во­го. Ведь когда мы начи­на­ем искать спра­вед­ли­во­сти для себя – это соблазн, это не пра­виль­но. Преж­де все­го, нуж­но искать само­го себя. Это мое твер­дое убеж­де­ние! Какой т ы, какой я? Не в сопо­став­ле­нии себя с дру­ги­ми, а толь­ко себя с самим собой. Пото­му что у каж­до­го из нас свой счет к Гос­по­ду. И мой герой – Костя, несча­стен тех пор, пока он смот­рит вокруг, и гово­рит окру­жа­ю­щим «а вам то, что бес­по­ко­ит­ся? У вас-то рожи не сго­ре­ли, у вас все хоро­шо, вас бабы любят». И вот пока он счи­та­ет­ся с дру­ги­ми, сопо­став­ляя себя, ему пло­хо. Но когда пони­ма­ет, что так надо, так долж­но быть (это такое почти саму­рай­ское пони­ма­ние), ты дол­жен при­нять крест. Гос­подь дает крест и дает одно­вре­мен­но силы, что­бы его нести. И ты дол­жен это понять, но для это­го нуж­но прой­ти огром­ный путь. Ино­гда не хва­та­ет целой жиз­ни. Но хоро­шо, что моим геро­ям хва­ти­ло этих полут­ра часов филь­ма (сме­ет­ся).

- У вас был про­то­тип глав­но­го героя?

- Нет, это выду­ман­ная исто­рия. Я мно­го общал­ся с вете­ра­на­ми чечен­ских кам­па­ний, но раз­го­ва­ри­вал боль­ше, что­бы понять их пси­хо­ло­ги­че­ское состо­я­ние. А сам сюжет пове­сти абсо­лют­но при­ду­ман­ный, и герои явля­ют­ся соби­ра­тель­ны­ми обра­за­ми, они ни с кого не списаны.

- А что для Вас глав­ное в их пси­хо­ло­ги­че­ском состоянии?

- Преж­де все­го, их объ­еди­ня­ет бое­вое брат­ство. В кар­тине есть очень важ­ный для меня момент, мне режис­се­ру при­шлось объ­яс­нять, для чего это нуж­но сни­мать: когда герои едут в машине, им доро­гу пере­хо­дят три пар­ня в каму­фля­же, один из них без ноги… Эта встре­ча реаль­но со мной в жиз­ни про­изо­шла. Я одна­жды в мет­ро вышел из ваго­на и соби­рал­ся идти на эска­ла­тор — это было в тот момент, когда я писал «Жаж­ду». Я вижу — идут три этих пар­ня, и я пони­маю, что даль­ше за ними идти не могу, нет сил… Мне буд­то пока­за­ли: вот они, твои герои. Для меня это было очень зна­чи­мо — пока­зать, как для них важ­но най­ти сво­их — тех, кто пони­ма­ет, что такое вой­на… Пото­му что вто­рая состав­ля­ю­щая их пси­хо­ло­ги­че­ско­го состо­я­ния как раз и заклю­ча­ет­ся в том, что дру­гие люди их не пони­ма­ют. Мы, не вое­вав­шие, их понять не можем. Вообще.

- А сто­ит ли пытать­ся понять этот мрак в душах?

- Конеч­но, сто­ит. Пото­му что это такие же люди. Про­шед­шие чечен­скую вой­ну – это такие же маль­чи­ки, как те, что учи­лись у меня в уни­вер­си­те­те и кото­рых при­зва­ли на вой­ну. Вер­нее их при­зва­ли в армию и, как один из них мне рас­ска­зы­вал: учеб­ка была в Под­мос­ко­вье, а потом нас загру­зи­ли в само­лёт. Им даже не гово­рят, куда везут. При­ле­те­ли, откры­ли гру­зо­вой люк само­ле­та, и тут в про­еме появ­ля­ет­ся сер­жант и гово­рит: «Что, смерт­нич­ки, при­ле­те­ли? Выле­зай­те, доб­ро пожа­ло­вать в Хан­ка­лу!» Мои сту­ден­ты туда ушли, а я остал­ся пре­по­да­вать в Якут­ском уни­вер­си­те­те. Я празд­но­вал тот Новый год, в 1996‑м. А потом ана­ли­зи­ро­вал его, вспо­ми­нал, как в ту ночь я детей спать уло­жил, как открыл шам­пан­ское… И ведь тогда по теле­ви­зо­ру высту­пи­ли гене­ра­лы и ска­за­ли: сего­дня будет штурм Гроз­но­го. И как раз ту ночь Май­коп­ская бри­га­да дошла до сере­ди­ны горо­да, застря­ла на вок­за­ле и погиб­ла. А потом тан­ки­сты рас­ска­зы­ва­ли, как они про­би­ва­лись к цен­тру Гроз­но­го и тан­ки шли по костям — слыш­но было, как тра­ки пере­ма­лы­ва­ли кости. Там были мои сту­ден­ты… И мно­го лет спу­стя я пред­став­лял себе: вот я салат «оли­вье» готов­лю, гово­рю жене: «С Новым годом, доро­гая» — а там тво­рит­ся такой ад. Это осо­зна­ние и заста­ви­ло меня начать писать книгу.

- А вете­ра­ны чечен­ских кам­па­ний фильм видели?

- Да, на одном мос­ков­ском фести­ва­ле мы спе­ци­аль­но при­гла­си­ли обще­ство вете­ра­нов локаль­ных войн. Они потом под­хо­ди­ли к акте­рам: писа­тель или режис­сер им по бара­ба­ну- они же про­стые пар­ни. Для них важен тот, кого они видят на экране. И вот они под­хо­ди­ли к ребя­там-акте­рам, к тем, с кем себя ассо­ци­и­ро­ва­ли — и пожи­ма­ли им руки, гово­ри­ли: «Спа­си­бо, пар­ни». Потом мол­ча ухо­ди­ли. Я наблю­дал это со сто­ро­ны. Для меня это было более серьез­ной похва­лой, чем какие-то сло­ва, кото­рые мне потом говорили.

- Поче­му тема вой­ны так часта в ваших произведениях?

- Мои ровес­ни­ки навер­ня­ка пом­нят, как они были ком­со­моль­ца­ми, и все мы жили с ощу­ще­ни­ем­той вели­кой вой­ны, кото­рая была. И было пол­ное ощу­ще­ние, что даль­ше войн не будет, даль­ше будет толь­ко сча­стье, ком­му­низм. И для меня вой­на, начав­ша­я­ся на тер­ри­то­рии моей стра­ны, была страш­ным откро­ве­ние, про­сто апокалипсисом!

- Экра­ни­за­ция поме­ня­ла ваше отно­ше­ние к соб­ствен­но­му произведению?

- Отно­ше­ние к про­из­ве­де­нию посто­ян­но меня­ет­ся — и это не зави­сит от экра­ни­за­ции. Я часто читаю эту вещь вслух — на все­воз­мож­ных книж­ных меро­при­я­ти­ях, ярмар­ках в Рос­сии и за рубе­жом. Каж­дый раз полу­ча­ет­ся по-раз­но­му. И я по-раз­но­му к ней отно­шусь. Это от мно­го­го зави­сит: с каким настро­е­ни­ем проснул­ся, успел ли выпить вод­ки… (сме­ет­ся) Или от того взо­рва­лось перед этим мет­ро или нет… Я пом­ню, одна­жды у меня в Пари­же была пресс-кон­фе­рен­ция, а я туда при­шёл и про­сто ни сло­ва ска­зать не мог. Пото­му что утром проснул­ся, а по теле­ви­зо­ру в гости­ни­це пока­зы­ва­ют взры­вы в мет­ро. Я вна­ча­ле при­нял кад­ры за архив­ные съём­ки. Думаю: зачем канал «Би-Би-Си» пока­зы­ва­ет эти ста­рые запи­си? Я пошел умы­вать­ся, а в ком­на­те теле­ви­зор про­дол­жа­ет рабо­тать. И вдруг я лов­лю фра­зу «right now» — и пони­маю, что это про­ис­хо­дит сей­час, на стан­ции Паве­лец­кой — а по этой вет­ке мои сыно­вья ездят в уни­вер­си­тет. И я лихо­ра­доч­но начи­наю им зво­нить, но никто не отве­ча­ет. И в этот момент меня начи­на­ет тря­сти, а сни­зу зво­нят и гово­рят, что на пресс-кон­фе­рен­цию пора. Меня сажа­ют в маши­ну, при­во­зят, сидят жур­на­ли­сты, какие-то фото­гра­фы, что-то гово­рят. Мол, вот у вас там Чеч­ня, ла-ла-ла. И вдруг при­хо­дит sms-ка: «Папа, я дое­хал». И в этот момент я гово­рю: «Вы изви­ни­те, пресс-кон­фе­рен­ция закон­че­на». Мы теперь живём, к сожа­ле­нию, не в той стране, в кото­рой я жил в 1979 году. Когда не взры­ва­лось метро.

- А Вам нико­гда не хоте­лось уехать из такой стра­ны, где посто­ян­но взрыввают?

- Взры­ва­ют вез­де. Во-пер­вых, сей­час мир такой, что от это­го пря­тать­ся бес­по­лез­но. А во-вто­рых, не было таких мыс­лей: я явно люб­лю эту стра­ну. И мой сын, когда при­шло вре­мя слу­жить в армии — он пошел и отслужил.

- И в кни­ге и в филь­ме, несмот­ря на тяже­лую тему пост­во­ен­но­го син­дро­ма, у сюже­та счаст­ли­вый финал – не бои­тесь, что чита­те­ли и зри­те­ли не пове­рят в него?

- Все­гда всё закан­чи­ва­ет­ся хоро­шо. При всех испы­та­ни­ях в жиз­ни. Быва­ют и слож­нее испы­та­ния, быва­ют тяжё­лые болез­ни. И даже когда чело­век ухо­дит, то это тоже нуж­но при­нять. Так надо. Надо при­нять и радо­вать­ся жиз­ни. Это моё убеж­де­ние. Обрат­ное — это уже будет кара­ма­зов­ский бунт. Помни­те, когда Кара­ма­зов гово­рит: я бога при­ни­маю, а мир божий не при­ни­маю. Я всю вещь писал в поле­ми­ке с этим пер­со­на­жем. Пото­му я бога при­ни­маю и мир божий, про­сто я чего-то не пони­маю. Пока я живу вот в этой зем­ной обо­лоч­ке, пока я живой. Потом, может быть, я пой­му, зачем это было надо. И, зна­чит, оста­ёт­ся одна важ­ная вещь – дове­рие. Я дол­жен про­сто дове­рить­ся и ска­зать: «Зна­чит так надо, я про­сто малень­кий пока, заро­дыш». Но бун­то­вать про­тив это­го не буду.