Мужское, женское

Самар­ский лите­ра­тур­ный музей откры­ва­ет цикл встреч ново­го фор­ма­та: «поэты, писа­те­ли сов­мест­но с экс­пер­та­ми самых раз­ных обла­стей зна­ния будут искать отве­ты на вопро­сы, вол­ну­ю­щие наше обще­ство». Так эти встре­чи анон­си­ро­вал сам музей. И пер­вое меро­при­я­тие назвал «Муж­ское и жен­ское», при­уро­чив к вось­мо­му мар­та. Был чет­верг, шестое.

После того, как близ лите­ра­тур­но­го музея уста­но­ви­ли брон­зо­вую скульп­ту­ру Бура­ти­но, с ней каж­дую еди­ни­цу вре­ме­ни кто-нибудь фото­гра­фи­ру­ет­ся. К лите­ра­тур­но­му музею мож­но подой­ти в два часа ночи, в поло­вине седь­мо­го утра, в рабо­чий пол­день и так далее, и все­гда, все­гда Бура­ти­но за нос будет дер­жать новая девоч­ка. Или мальчик.

Вот и 6 мар­та, в пред­две­рии лек­ции на веч­ную тему о муж­ской и жен­ской лите­ра­ту­ре, зеле­не­ю­ще­го носа­то­го хули­га­на обни­ма­ют сна­ча­ла две жен­щи­ны. Потом — две девуш­ки. Потом объ­я­тия раз­мы­ка­ют, всхо­дят на исто­ри­че­ское крыль­цо и под­ни­ма­ют­ся по исто­ри­че­ской лест­ни­це. По ней хажи­вал в сво­ей вре­мя граф Алек­сей Тол­стой, пото­му что Самар­ский лите­ра­тур­ный музей на самом деле – дом-музей Алек­сея Толстого. 

Лест­ни­ца ведет на вто­рой этаж, где начи­на­ет­ся лек­ция. Это очень серьез­ная лек­ция. При­гла­ше­ны к выступ­ле­нию мест­ные поэты, муж­чи­ны и жен­щи­ны (Вита­лий Лих­ци­ер, Оль­га Дым­ни­ко­ва, Кузь­ма Кур­вич, Кирилл Миро­нов, Алек­сей Лисо­виц­кий). Будут читать свои сти­хи. Что­бы потом оце­нить, отли­чен ли муж­ской лите­ра­тур­ный язык от жен­ско­го. Или это один и тот же язык. Чте­цы уса­же­ны лицом к публике.

Пуб­ли­ка зами­ра­ет в нетер­пе­нии. Пер­вым высту­па­ет Кирилл Миро­нов. Чита­ет сти­хо­тво­ре­ние «Пуш­ка люб­ви». Вот такое: 

вот они бывшие – 

раз­бе­жа­лись, раз­бре­лись по стране

маш­ка весна

жень­ка мехмат

таню­ха глазастая

юль­ка метр шесть­де­сят один

опять жень­ка – и опять мехмат

катю­ха рыцарь с трубой

катю­ха с кото­рой не получилось 

лари­с­ка неж­ная летчица

люд­ка самая пер­вая (если не счи­тать суходрочки)

вспом­нил! еще была женька

жень­ка прикмахер

еще была юль­ка быстрословесная

юль­ка танцовщица

(о, че-то юлек тут набралось!)

еще была василиса

какое все-таки было приключение!

валя ани­меш­ни­ца

валень­ка, про­сти, что я не женил­ся на тебе.

Сти­хо­тво­ре­ние про­дол­жа­ет­ся даль­ше. Но содер­жит ненор­ма­тив­ную лек­си­ку, поэто­му пусть здесь закон­чит­ся так. На мажор­ной ноте. 

Кирилл Миро­нов обща­ет­ся с пуб­ли­кой. Пуб­ли­ка любит Кирил­ла Миро­но­ва. Она про­ща­ет ему ненор­ма­тив­ную лек­си­ку и хищ­ное срав­не­ние жен­щи­ны с кури­цей. Двух­ки­ло­грам­мо­вой, зажа­рен­ной в духов­ке до золо­ти­стой короч­ки. Опре­де­лен­но, пуб­ли­ка допол­ни­тель­но любит Кирил­ла Миро­но­ва пото­му что он кра­са­вец и уве­рен­но гово­рит, зна­ет толк в жаре­ных кури­цах и раз­ве­ден. Носит стиль­ный шарф и мно­го­слой­ные коф­ты. Кирилл Миро­нов чита­ет стих-зари­сов­ку из про­шлой семей­ной жиз­ни. Про ковер. Пере­сте­лем ковер – не пере­сте­лем. Перестелили. 

Оль­га Дым­ни­ко­ва продолжает:

Ника­ких камы­шей, ника­кой тоски

кто-то внут­ри тщит­ся почуять

исчез­нув­шие тиски

вме­сто них в тебе какая-то пыль, 

непо­нят­ная взвесь

и в тем­но­ту молчишь:

не остав­ляй меня здесь

без этой боли ты слов­но бы сирота

слов­но поки­ну­тый дом

обес­то­че­на и пуста

была бы постар­ше — не путалась

в мерт­вых нер­вах и проводах

была бы постарше — 

ска­за­ла бы: вот и все

ска­за­ла бы: нико­гда, никогда

ни озер, ни болот, ни иглы, ни живой воды

память твоя —

смех, сига­рет­ный дым

закли­на­ешь ушед­шую боль:

сми­луй­ся, дай огня

а она тебе:

помя­ни меня

щип­лешь себя, 

не в силах рас­стать­ся с ней

так уми­ра­ют нуж­ные сорок дней

так уми­ра­ешь с ними сама

забы­ва­ет­ся имя ее, 

оста­ет­ся лишь мед­лен­ный аромат

куришь и слышишь — 

яви­лась бла­гая весть

у тебя внутри 

вих­рит­ся какая-то пыль, 

непо­нят­ная взвесь

там смот­рят с глубин

тыся­чи сон­ных глаз

там все­лен­ная родилась

при­бли­жа­ет­ся кто-то другой

сно­ва вжив­лять тиски, 

а в тебе шевелятся

листья и лепестки

тянет руки -

шеп­чешь: не тронь, не тронь

затя­ги­ва­ешь­ся

выды­ха­ешь лилию на ладонь.

Рабо­ты Оль­ги Дым­ни­ко­вой вол­ну­ют пуб­ли­ку. Пуб­ли­ка зада­ет вопро­сы и жар­ко ком­мен­ти­ру­ет. Это, кажет­ся, хоро­шие сти­хи, но луч­ше их читать гла­за­ми с бума­ги, тогда полу­ча­ет­ся очень боль­но, но пони­ма­ешь, что это пра­виль­но и нуж­но. Зву­чат сло­ва «ген­дер­ность и кон­цепт», «архе­ти­пи­че­ски», «мета­фо­ри­че­ское миро­воз­зре­ние», «аффек­тив­ность мужества».

Если слу­чай­но ока­жешь­ся сре­ди поэтов с целью про­чи­тать свой рас­сказ без еди­но­го архе­ти­па, но про каких-то про­сто людей — Вася там, Петя, Коля и Сонеч­ка. Сонеч­ка дурит голо­ву Пете и Коле, а любит по-насто­я­ще­му Васю, — то сидишь как дурак. Пото­му что ника­ко­го мета­фо­риз­ма, а сплош­ной, в общем, быт с гни­лы­ми ошмет­ка­ми любов­ных лодок. И тебе стыд­но, к при­ме­ру, откры­вать рот и начи­нать, но нелов­ко про­сто так сбе­жать. Хоро­шо, что рас­сказ недлинный. 

После Кузь­ма Кур­вич чита­ет в мане­ре «наив­ная бру­таль­ность». Так име­ну­ет­ся его поэ­ти­че­ский сборник. 

Тёлоч­ки, кото­рые на сту­пень­ку в подъезде

Тре­бу­ют посте­лить газетку,

Если им пред­ла­га­ют туда присесть.

Тёлоч­ки, кото­рые боять­ся испачкаться,

Когда тусу­ют с нами на забро­шен­ной стройке.

Тёлоч­ки, кото­рым всё вре­мя неудоб­но, скучно

И уже дав­но пора домой, «пото­му что ты обещал».

Тёлоч­ки, кото­рые с тру­дом переносят

Запах муж­ских нос­ков в ком­на­те 5 на 5.

Тёлоч­ки, кото­рые не поле­зут через забор,

Пото­му что сего­дня в юбках.

Тёлоч­ки, кото­рым душ­но, сыро

И кру­гом пол­за­ют жуки.

Тёлоч­ки, кото­рым недо­ста­точ­но отвернуться.

Нуж­но прой­ти 200 мет­ров вглубь леса,

А одним страшно.

С ними иду напри­мер я.

И мне потом ещё гово­рят: «Отвер­нись! Не смотри!».

Это всё из-за них. Из-за них

Я про­во­жу вре­мя, в основном,

В муж­ских компаниях,

Стре­ми­тель­но стареющих,

Неми­ну­е­мо деградирующих.

Спе­ци­а­лист по ген­дер­ным иссле­до­ва­ни­ям и лите­ра­ту­ро­вед Ири­на Само­ру­ко­ва гово­рит, что сти­хо­тво­ре­ние совер­шен­но спра­вед­ли­вое. И ей понят­ны оби­ды муж­чин на жен­щин, кото­рые подав­ля­ют и весь мир при­че­сы­ва­ют сво­им греб­нем. Пси­хо­лог, моло­дой Олег Кома­ров гово­рит, что жен­щи­на – это все­гда очаг. Да ниче­го подоб­но­го, отве­ча­ет ему пуб­ли­ка, жен­щи­на – это все­гда вода. Архе­ти­пи­че­ски. Завя­зы­ва­ет­ся дис­кус­сия. Теперь мож­но сбе­жать, и пере­стать сидеть как дурак. Веж­ли­во попро­сить поэта Оль­гу Дым­ни­ко­ву чуть сдви­нуть стул, вый­ти из зала, вниз по лест­ни­це, рука на пери­лах, за них дер­жал­ся граф Алек­сей Толстой. 

PS И поче­му-то никто уже не назы­ва­ет: поэ­зия. Гово­рят: поэ­ти­ка. Куда поэ­зия-то делась? Ау.