Символы Победы

Конеч­но, вой­на вжи­ве, как сви­де­тель­ства реаль­ных людей, она ухо­дит. Ста­ри­ки совсем уже вет­хие, и может полу­чить­ся так, что 70-летие будут встре­чать еди­ни­цы. Но оста­ет­ся, я бы ска­зал, арсе­нал сим­во­ли­че­ских струк­тур. Сим­во­ли­че­ских обра­зов. И этот арсе­нал ста­но­вит­ся эле­мен­та­ми наше­го язы­ка, в широ­ком смыс­ле это­го сло­ва. Что мы зна­ем о Трое? Вот Патро­кл, вот Ахил­лес, вот опи­са­ние щита Ахил­ла. Что оста­лось от Пол­тав­ско­го боя? Несколь­ко строк и обра­зов из Пуш­ки­на. Что оста­лось от фран­цуз­ской кам­па­нии 1812 года? Да мы, навер­но о про­да­же гру­зо­вых авто­мо­би­лей зна­ем боль­ше, чем обо всем остальном.

Сло­во шаромыжник.

Да. То есть это не живой мате­ри­ал, а какие-то сим­во­лы. И я думаю, что сей­час этот опыт вой­ны пере­хо­дит из резер­ву­а­ра непо­сред­ствен­ных впе­чат­ле­ний (кото­рых сей­час уже нет даже у вну­ков, когда дедуш­ка рас­ска­зы­ва­ет, а вну­ки впи­ты­ва­ют, пото­му что деды совре­мен­ные уже после­во­ен­но­го раз­ли­ва, им рас­ска­зать уже нече­го!) в какой-то дру­гой пласт, дру­гую часть народ­ной памяти.

Что такое рус­ский архе­тип куль­тур­ный? Нач­нем с того, что куль­ту­ра в Рос­сии все­гда была лите­ра­ту­ро­цен­трич­на. Все­гда лите­ра­ту­ра. Ну, если мы возь­мем ита­льян­цев, то там это вокал, живо­пись, может быть, архи­тек­ту­ра. У нем­цев фило­со­фия клас­си­че­ская и опять музы­ка. У аме­ри­кан­цев – дизайн, какие-нибудь спи­ри­чу­элс негри­тян­ские, из кото­рых джаз пошел, и кино, конеч­но. Гол­ли­вуд. Так вот, для Рос­сии – лите­ра­ту­ра в цен­тре. Все осталь­ное накру­чи­ва­ет­ся и навер­чи­ва­ет­ся, но лите­ра­ту­ра в цен­тре. Хотя сей­час ситу­а­ция меняется.

И все-таки Пуш­кин – наше всё!

А если гово­рить о лите­ра­ту­ре, то что в цен­тре лите­ра­ту­ры? Мно­гие ста­ли писать о том, что для мен­та­ли­те­та обя­за­тель­но нуж­но цен­траль­ное собы­тие. Вот бур­жу­аз­ная идея лите­ра­ту­ру не гре­ла. Пото­му что бур­жу­аз­ная идея сама по себе, она не спла­чи­ва­ет, она ато­ми­зи­ру­ет обще­ство. Вот один что-то при­об­рел. Вот дру­гой стал бога­тень­ким. А вот какая-то общая беда, когда воз­ни­ка­ет ситу­а­ция испы­та­ния… при­чем не локаль­ная беда. Ну, вот рус­ско-япон­ская вой­на не дала лите­ра­ту­ры боль­шой. У меня бабуш­ка игра­ла на роя­ле, и у нас дома зву­ча­ли «На соп­ках Мань­чжу­рии», «Амур­ские вол­ны». Какой-то музы­каль­но-носталь­ги­че­ский отклик полу­чил­ся от этой вой­ны. Уми­ра­ют моло­дые ребя­та где-то там на Гао­ляне. При­чем япон­цы были уже в фор­ме цве­та хаки, а наши в белых руба­хах, Вере­ща­гин их писал, офи­це­ры с золо­ты­ми пуго­ви­ца­ми, аксель­бан­та­ми, пого­на­ми, все свер­ка­ет. Очень удоб­но целить­ся. Поле­вой фор­мы не было. Потом ее при­ду­ма­ли. И вот япон­ская вой­на, она как-то на обо­чине созна­ния. Так же, как и афган­ская кам­па­ния, так же, как и дру­гие кам­па­нии, кото­рые затра­ги­ва­ют не весь народ. А фран­цуз­ская вой­на затро­ну­ла огром­ные пла­сты насе­ле­ния. Тол­стой родил­ся через шест­на­дцать лет после 1812 года, а напи­сал еще позд­нее. И, как он гово­рил, из лер­мон­тов­ско­го сти­хо­тво­ре­ния «Боро­ди­но» весь роман «Вой­на и мир» вырос. Пото­му что это была общая беда. Когда все обще­ство, так или ина­че, заце­пи­ла тра­ге­дия. То же самое и Пер­вая миро­вая вой­на, и рево­лю­ци­он­ные собы­тия, и граж­дан­ская, и 41‑й год. Это общие, цен­траль­ные собы­тия. Поэто­му и появи­лась такая лите­ра­ту­ра. Огром­ная лите­ра­ту­ра. Прав­да, и шелу­хи мно­го. Есте­ствен­но были про­па­ган­дист­ские штам­пы, идео­ло­ги­че­ская коро­ста. Но! Внут­ри этой лите­ра­ту­ры век­тор дви­же­ния был направ­лен в сто­ро­ну обще­че­ло­ве­че­ско­го. От шелу­хи. От «бара­бан­ных сти­хов», как писал Симо­нов по пово­ду Безы­мен­ско­го. А в то же вре­мя все рас­пе­ва­ли «Тем­ную ночь». Там речи нет ни о пар­тии, ни о фла­ге, ни о каких-то идей­но выдер­жан­ных сло­вах и поня­ти­ях. А чело­век пони­ма­ет, что это вот и есть глав­ное. Все­гда есть поня­тие «госу­дар­ство» и поня­тие «Роди­на». Это раз­ное. С госу­дар­ством мож­но спо­рить, госу­дар­ство мож­но не любить. Пото­му что госу­дар­ство – это устрой­ство, некая маши­на подав­ле­ния. Она может быть не так устро­е­на, как нам хоте­лось бы. А Роди­на — это на уровне запа­хов, на уровне телес­ных ощу­ще­ний: мате­рин­ская рука, поце­луй люби­мой. Или запах реч­ки на заре…

С чего начи­на­ет­ся Роди­на? С кар­тин­ки в тво­ем букваре… 

То, что где-то там, в кро­ви, на под­со­зна­тель­ном уровне. И деды жили, и тоже встре­ча­ли тума­ны утрен­ние на рыбал­ке. Какие-то такие вещи. И чело­век мог кри­чать: «За Роди­ну! За Ста­ли­на!» и пра­виль­ные сло­ва про­из­но­сить, а думал-то он на уровне под­со­зна­тель­ном о дру­гом. О гла­зах сво­их близ­ких, о дру­зьях. Не все же писа­те­ли, не все речи­стые. А он обыч­ный чело­век, может, и слов таких не зна­ет. Но на уровне ощу­ще­ния это все­гда в нем живет. И лите­ра­ту­ра пошла по это­му пути. Про­ры­ва к обще­че­ло­ве­че­ско­му. Когда Лео­нид Лео­нов пишет в сво­ей пуб­ли­ци­сти­ке, а это были ста­тьи, рас­счи­тан­ные на аме­ри­кан­скую ауди­то­рию, их пере­во­ди­ли на англий­ский и транс­ли­ро­ва­ли по радио, что­бы они вто­рой фронт откры­ли. И он пишет в сво­ем «пись­ме неиз­вест­но­му аме­ри­кан­ско­му дру­гу»: «Дети мира пла­чут на одном язы­ке». Вот сим­во­ли­че­ская струк­ту­ра. Это как Досто­ев­ский с его сле­зин­кой ребен­ка. Она реа­ли­зу­ет­ся, пото­му что про­хо­дит вре­мя, а эта идея оста­ет­ся. И вот к это­му обра­ща­ет­ся Аста­фьев, когда пишет рас­сказ «Ода рус­ско­му ого­ро­ду». Он сам фрон­то­вик, про­шел мно­гое и мно­го чего видел, и пока его еще не бра­ли на фронт, он гру­зил мерт­вых, кото­рых шта­бе­ля­ми при­во­зи­ли из бло­кад­но­го Ленин­гра­да. И вот эти мерт­вые замерз­шие тела он раз­гру­жал и хоро­нил. Этот ужас он пере­жил. Потом на фрон­те. Но у него один стоп-кадр живет «отшиб­лен от всей осталь­ной вой­ны». Он ока­зал­ся на ого­ро­де. Спа­лён­ный ого­род. Все покры­то сажей. И при­выч­ные, домаш­ние, мир­ные рас­те­ния: кар­тош­ка, лук. А на огу­реч­ной гря­де лежит жен­щи­на. И на ее гру­ди при­ко­лот немец­ким штык-ножом ребе­но­чек. Мла­де­нец. И вот, когда отня­ли, пишет Аста­фьев, ребен­ка от гру­ди, пере­вер­ну­ли, то у него было личи­ко стар­че­ское. Какое-то страш­ное сверх­зна­ние он полу­чил. Ведь это тоже сим­вол. Пору­ган­ная мадон­на с мла­ден­цем. Она с каким-то оска­лом лежит, она до кон­ца сопро­тив­ля­лась над­ру­га­тель­ству. И мла­де­нец, кото­рый рас­пят у нее на гру­ди. Это кар­тин­ки страш­ные, кото­рые оста­ют­ся навсе­гда. Так же как у Андрея Пла­то­но­ва в рас­ска­зе «Оду­хо­тво­рен­ные люди»: один из геро­ев, Филь­чен­ко, видит стран­ную игру. Тоже где-то в зоне воен­ных дей­ствий игра­ют маль­чик и девоч­ка. Брат и сест­ра. Сест­ра постар­ше, а брат совсем неболь­шой, они игра­ют в клад­би­ще. Маль­чик роет совоч­ком моги­лы, а девоч­ка при­но­сит слеп­лен­ные из гли­ны фигур­ки. Раз­дав­лен­ные, отва­ли­ва­ю­щи­е­ся руки-ноги. И маль­чик кри­ти­ку­ет: такие не быва­ют. А она воз­ра­жа­ет: такие быва­ют, их тан­ка­ми пораз­да­ви­ло. Кого как. И Филь­чен­ко, у кото­ро­го где-то на Укра­ине, в зоне окку­па­ции, оста­лись млад­шие бра­тья и сест­ры, смот­рит с ужа­сом на них. Что вот они обла­да­ют ненуж­ным в дет­стве зна­ни­ем. Это вот взрос­лый чело­век, вою­ю­щий, может страш­ные вещи видеть. А им играть бы и играть. И это тоже сим­во­ли­че­ская кар­ти­на, когда встре­ча­ют­ся дет­ство и смерть. Дет­ство же явля­ет­ся абсо­лют­ной анти­те­зой смер­ти. Дет­ство – это нача­ло. Огром­ная жизнь, чело­век может про­жить сто лет, и потом он будет думать о смер­ти. Но в дет­стве он дума­ет о сего­дняш­нем, о живом и живет вот этой мину­той радо­сти и удо­воль­ствия, кото­рая есть сей­час. А рядом ока­зы­ва­ет­ся смерть. Тоже сим­вол. Вот это нака­пи­ва­лось в лите­ра­ту­ре, и это останется.

Чело­век живет… Набо­ков гово­рил, что есть сума­сшед­шие, нор­маль­ные люди и пош­ля­ки. Свое­об­раз­ная типо­ло­гия. Сума­сшед­ший живет в каком-то вир­ту­аль­ном мире и неадек­ва­тен в быто­вом про­стран­стве. Пош­ляк, наобо­рот, живет толь­ко здесь и сей­час. Его не инте­ре­су­ет то, что было рань­ше, его не инте­ре­су­ет, что будет после него. Он живет сего­дняш­ним днем и тем про­стран­ством, в кото­ром нахо­дит­ся. А нор­маль­ный чело­век дол­жен жить и в насто­я­щем, и в буду­щем, и в про­шлом. Поче­му, мы вспо­ми­на­ем вой­ну? Пото­му, что это память как бы даже не наша лич­ная, а память пред­ков, общая память. Пото­му, что это нор­маль­но – жить в трех изме­ре­ни­ях. Я даже когда-то сде­лал такой чер­теж. Вот мы зна­ем из гео­мет­рии, что через одну точ­ку мож­но про­ве­сти бес­чис­лен­ное коли­че­ство пря­мых. Я стою в точ­ке насто­я­ще­го, и мне надо постро­ить свое буду­щее. Как? Нале­во, напра­во, куда идти? Что я делаю? Через две точ­ки про­хо­дит толь­ко одна пря­мая, и я нахо­жу в про­шлом какой-то очень важ­ный, заря­жен­ный смыс­ла­ми момент. Точ­ку, цен­ную для меня. Опи­ра­юсь на нее, и тогда очень чет­ко выстра­и­ва­ет­ся пря­мая в буду­щее. Поэто­му про­шлое нам и нуж­но. А не про­сто пото­му, что было инте­рес­но, вон какие люди с эпо­ле­та­ми, аксель­бан­та­ми – набор картинок.

Набор сим­во­лов и смыс­лов перей­дет в дру­гие виды куль­ту­ры, ста­нет архетипом?

Он будет в арсе­на­ле язы­ка. В боль­шом смыс­ле. Я имею в виду не язык слов, а язык сим­во­лов, обра­зов, ситу­а­ций, кодов. Боль­шой язык. А что каса­ет­ся того, будет ли он весь вос­тре­бо­ван, тут мож­но вспом­нить, что когда нача­лась, не дай бог, что­бы такое повто­ри­лось… Но когда нача­лась вой­на 41 года, сра­зу вспом­ни­ли и Ледо­вое побо­и­ще, и Невского…

И Суво­ро­ва…

И пол­тав­ские дела, и фильм «Суво­ров» сни­ма­ют, и Про­ко­фьев пишет опе­ру «Вой­на и мир», учре­жда­ют орде­на Нев­ско­го, Нахи­мо­ва и Суво­ро­ва. Это акту­а­ли­зи­ру­ет­ся. Пото­му что это неиз­беж­но воз­ни­ка­ет: а как там вели себя? Это долж­но быть пере­пле­те­но. Поче­му Тол­стой напи­сал «Вой­ну и мир» доста­точ­но досто­вер­но? Пото­му что у него был опыт крым­ской кам­па­нии. И гово­рят, отваж­ный был офи­цер. А тех­но­ло­ги­че­ски вой­на не очень отли­ча­лась. Тоже ядра лета­ют. Не 14‑й год. Но понят­но, что чело­век на поро­ге смер­ти, на поро­ге испы­та­ния. Он теря­ет това­ри­щей, он видит и хан­же­ство, и чело­ве­че­ское ничто­же­ство, и суе­ту, когда люди еха­ли на вой­ну за орде­на­ми, что­бы быть инте­рес­ны­ми в гла­зах дам. Он об этом пишет в «Сева­сто­поль­ских рас­ска­зах». А насто­я­щая вой­на – это рабо­та. И у Симо­но­ва тол­стов­ская тра­ди­ция в про­зе. В «Днях и ночах» у него есть эпи­тет, и он его часто повто­ря­ет, — спо­кой­ный. Его герой – Сабу­ров – спо­кой­ный. Спо­кой­ный мож­но понять по раз­но­му. Спо­кой­но-рав­но­душ­ный. Совер­шен­но бес­чув­ствен­ный, как дере­вяш­ка. Нет! Спо­кой­ный – это про­фес­си­о­нал. Это дело­вой. Ну, как Тушин, капи­тан бата­реи у Тол­сто­го. Он свое дело зна­ет. На малень­ком пятач­ке он рабо­та­ет, на сво­ей бата­рее. Но на этих людях, на про­фес­си­о­на­лах вот таких несу­ет­ных и спо­кой­ных все и держится.

У нас сей­час боль­шой дефи­цит таких про­фес­си­о­на­лов. А как вы оце­ни­ва­е­те обще­ствен­ное спо­кой­ствие, общес­вен­ное настроение?

Дело вот в чем… Я даже как-то срав­ни­вал лите­ра­тур­ные моде­ли буду­ще­го. Как вхо­ди­ло обще­ство, не толь­ко у нас, в Евро­пе, но и вез­де, в XX век. Оно вле­та­ло на кры­льях уто­пии. Во-пер­вых, тех­но­кра­ти­че­ская уто­пия. Сколь­ко рома­нов было напи­са­но толь­ко Жюлем Вер­ном! Не уче­ный и не ака­де­мик стал геро­ем фан­та­сти­ки, геро­ем лите­ра­ту­ры, а инже­нер! Инже­нер, кото­рый дела­ет мост, кото­рый стро­ит лета­тель­ный аппа­рат. Авто­мо­биль, радио, мет­ро! В Англии пер­вая линия мет­ро пуще­на в 1868 году. В 1904 году в Нью-Йор­ке – элек­три­че­ская под­зем­ная доро­га. Люди будут сыты, и голод уйдет. Дру­гая уто­пия – соци­аль­ная, ком­му­ни­сти­че­ская. Надо обще­ство раци­о­наль­но постро­ить, что­бы равен­ство и спра­вед­ли­вость вос­тор­же­ство­ва­ли. Тре­тья уто­пия – это само­со­вер­шен­ство­ва­ние. Тол­стов­ство. И все эти уто­пии раз­ле­те­лись в пух и прах, когда слу­чил­ся 14‑й год. Это же очень смеш­но было. Когда сидит в очках, в шле­ме и кра­гах лет­чик на эта­жер­ке, види­мый ото­всю­ду, про­ду­ва­е­мый все­ми вет­ра­ми, и он, как щет­ку в при­хо­жей, сни­ма­ет бом­боч­ку и кида­ет ее вниз. 

Самое уди­ви­тель­ное, что даже попа­да­ли иногда!

Но самое-то страш­ное, что отту­да, с небес, летит руко­твор­ная смерть. До это­го была какая смерть? От метео­ри­та. Один шанс на мил­ли­он. И мол­ния. И все! А тут чело­век чело­ве­ка уби­ва­ет вот таким обра­зом. И тут пошли тан­ки эти огром­ные, под­вод­ные лод­ки, отрав­ля­ю­щие газы. Ока­за­лось, что тех­но­кра­ти­че­ская уто­пия – это как топор, кото­рым мож­но сру­бить избу хоро­шую, а мож­но, как Рас­коль­ни­ков, убить ста­ру­ху. И рас­пре­де­ли­тель­ная уто­пия, она тоже при­ве­ла к дик­та­ту­ре одно­го и тота­ли­та­риз­му. А что каса­ет­ся пра­вед­ни­че­ства… Пра­вед­ник — это все­гда исклю­че­ние. Нель­зя сде­лать, что­бы все были абсо­лют­ные пра­вед­ни­ки. Ну, один будет, а десять тысяч…

Да, и, при­кры­ва­ясь иде­я­ми пра­вед­но­сти и спра­вед­ли­во­сти, были совер­ше­ны самые ужас­ные преступления…

И вот если XX век начи­нал­ся с какой-то надеж­ды, что чело­ве­че­ство поум­не­ло, оно столь­ко зна­ет, тех­ни­че­ски раз­ви­то, то в XXI век мы вхо­дим совер­шен­но по-дру­го­му. Сей­час если посмот­реть какие-то теле­ви­зи­он­ные сери­а­лы, филь­мы-пре­ду­пре­жде­ния, фан­та­сти­ку, то обя­за­тель­ный ком­по­нент – страх. Либо это Армаг­ге­дон от асте­ро­и­да, либо пла­не­та Киби­ру, либо поме­ня­ют­ся полю­са. Опять это страх. Какие-то чужие. И кар­тин­ка буду­ще­го в этой фан­та­сти­ке напол­не­на все­ми наши­ми поро­ка­ми. Убий­ства, наси­лие, захват вла­сти. Поче­му это воз­ник­ло? Я думаю, что это неслу­чай­но. Два­дца­тый век (и в лите­ра­ту­ре это отра­зи­лось) очень мно­гое ска­зал о при­ро­де чело­ве­ка. Его внут­рен­ней пси­хо­ло­ги­че­ской при­ро­де. И в чело­ве­ке очень мно­го это­го под­со­зна­тель­но­го, под­поль­но­го, отвра­ти­тель­но­го, может быть. Чего он и сам не подо­зре­ва­ет в себе. Не толь­ко бла­го­род­ство, не толь­ко пра­вед­ные поры­вы, но и эго­изм, кото­рый может его заста­вить… И об этом тоже надо помнить. 

Мы живем в ато­ми­зи­ро­ван­ном обще­стве, цен­но­сти кото­ро­го сомни­тель­ны с точ­ки зре­ния мора­ли. Что нас может сце­мен­ти­ро­вать, или надо, что­бы повто­ри­лось 22 июня?

Сей­час могут быть какие-то дру­гие угро­зы на гло­баль­ном уровне, кото­рые нам при­дет­ся предот­вра­щать всем вме­сте. Даже и не с вой­ной свя­зан­ные, а с каки­ми-то эко­ло­ги­че­ски­ми вопро­са­ми, кото­рые заста­вят раци­о­наль­но подой­ти к этим проблемам.