Наталья Бехтерева. Уже в Зазеркалье.

Эту ста­тью о Бех­те­ре­вой я захо­тел напи­сать после того, как услы­шал в некой теле­пе­ре­да­че о том, что она на ста­ро­сти лет чуть ли не выжи­ла из ума. Набрел я на ту пере­да­чу слу­чай­но – пере­клю­чал каналы.

Это было, как гром сре­ди ясно­го неба, и гово­рил это какой-то ака­де­мик РАН, и никто его не пре­сек, не оста­но­вил, не усты­дил. От неожи­дан­но­сти и воз­му­ще­ния я даже не запом­нил, что это было и где это все про­ис­хо­ди­ло – ни теле­ка­нал не запом­нил, ни назва­ние все­го это­го теледействия.

В сущ­но­сти, пере­да­ча была посвя­ще­на не Бех­те­ре­вой, а Ван­ге, и о Ната­лье Пет­ровне вспом­ни­ли вскользь, но слы­шать это было очень стыд­но, неприятно.

Я сей­час же вски­пел, но потом успо­ко­ил­ся, поду­мав, что люди не все­гда пре­бы­ва­ют в соб­ствен­ном уме, и этот ака­де­мик толь­ко что оскор­бил, ско­рее все­го, само­го себя.

Я позна­ко­мил­ся с Ната­льей Пет­ров­ной Бех­те­ре­вой за год до ее смер­ти, в 2007 году. Я соби­рал тогда интер­вью для кни­ги «11 встреч», и, пожа­луй, интер­вью с Бех­те­ре­вой было луч­шим в этой книге.

Мы яви­лись на интер­вью вдво­ем с дру­гом – в общем-то, он его и орга­ни­зо­вал – я зада­вал вопро­сы, Бех­те­ре­ва отве­ча­ла, друг мол­чал и слу­шал. Там было что послушать.

Ната­лья Пет­ров­на ока­за­лась жен­щи­ной неболь­шо­го роста, отнюдь не ста­руш­кой, с вни­ма­тель­ным, умным взгля­дом. В ней ощу­щал­ся чело­век силь­ной воли, очень жест­кий, и эти чер­ты сво­е­го харак­те­ра она предъ­яви­ла немед­лен­но, тут же, оста­но­вив меня: «Этот вопрос не инте­ре­сен, пере­хо­ди­те к сле­ду­ю­ще­му», – а потом у нас было даже не интер­вью, а, ско­рее, бесе­да, пото­му что непо­нят­но было: кто-то же кому зада­вал вопро­сов боль­ше – она мне или я ей.

Она вир­ту­оз­но вла­де­ла искус­ством вести раз­го­вор. Она тут же узна­ла, что я – под­вод­ник, мно­го лет про­вел в море, в похо­дах и ее инте­ре­со­ва­ло все – состав воз­ду­ха, режи­мы рабо­ты, сон, бодрствование.

Я же начал с вопро­сов о ее семье, кото­рые она, как потом выяс­ни­лось, тер­петь не мог­ла. Имен­но их она и объ­яви­ла неин­те­рес­ны­ми и пере­ве­ла разговор.

Это был насто­я­щий уче­ный, выда­ю­щий­ся ум – это я могу заявить толь­ко пото­му, что я мно­го раз встре­чал­ся с насто­я­щи­ми уче­ны­ми, да и сам когда-то соби­рал­ся посвя­тить себя науч­ной рабо­те – но судь­ба рас­по­ря­ди­лась ина­че – я попал на под­вод­ные лодки.

– А вы там спи­те? – сра­зу же спро­си­ла Ната­лья Пет­ров­на, и мне при­шлось очень дол­го рас­ска­зы­вать ей о том, как чело­век спит в замкну­том объ­е­ме, под водой, на глу­бине 100 метров.

Я рас­ска­зал ей, что сон в отсе­ке под­вод­ной лод­ки очень бес­по­кой­ный, непро­дол­жи­тель­ный, что чаще все­го он раз­би­ва­ет­ся на два эта­па – 4 часа, а потом – еще 2–3‑4 часа, если тебе пове­зет. В основ­ном же там слу­ча­ет­ся дли­тель­ная бес­сон­ни­ца – ты про­сто лежишь с откры­ты­ми гла­за­ми, никак не можешь уснуть – кото­рая вдруг сме­ня­ет­ся про­ва­ла­ми, когда ты про­сто пада­ешь в сон, кото­рый, вре­ме­на­ми, отли­ча­ет­ся необы­чай­ной ясно­стью – во сне ты ходишь и дей­ству­ешь, как наяву. Там ты ссо­ришь­ся со сво­им смен­щи­ком на бое­вом посту, с дру­зья­ми, или про­сто спо­ришь о чем-то – никак не при­пом­нить потом о чем – и все это так явствен­но, что потом, уже очнув­шись, ты никак не можешь отде­лать­ся от мыс­ли, что суще­ству­ет, на самом-то деле, не одна, а сра­зу несколь­ко реаль­но­стей, и что вре­мя мож­но было бы назвать Вре­ме­нем с боль­шой бук­вы; и еще тебе начи­на­ет казать­ся, что все собы­тия суще­ству­ют в несколь­ких вари­ан­тах, и толь­ко в момент наступ­ле­ния вре­ме­ни насто­я­ще­го все вари­ан­ты схо­дят­ся в одну точ­ку толь­ко для того, что­бы потом тут же разой­тись по сво­им параллелям.

Мы с ребя­та­ми даже дого­во­ри­лись: если что-то не так, спра­ши­ва­ем: было ли это на самом деле – если нет, зна­чит, это был сон.

Она слу­ша­ла очень вни­ма­тель­но, а затем ска­за­ла, что все это от недо­стат­ка инфор­ма­ции, что мозг чело­ве­ка при­вык полу­чать огром­ный объ­ем инфор­ма­ции от все­го – от солн­ца, вет­ра, от зем­ли, от окру­жа­ю­щей природы.

Напри­мер, чело­век про­хо­дит мимо дере­ва, и совсем не обра­ща­ет на него вни­ма­ния, но его мозг фик­си­ру­ет не толь­ко поло­же­ние вет­вей, он спо­со­бен сосчи­тать даже все листья на всех вет­ках – вот толь­ко инфор­ма­ция эта нуж­на ему для какой-то сво­ей рабо­ты, пока неизу­чен­ной людь­ми, но уж точ­но, очень ему, моз­гу, необходимой.

И от недо­стат­ка такой инфор­ма­ции мозг чело­ве­ка начи­на­ет при­ду­мы­вать себе обра­зы, фан­то­мы, ино­гда такие реаль­ные, что их мож­но даже потро­гать, ощу­пать, ощу­тить, и тогда чело­век не пони­ма­ет, в какой реаль­но­сти он нахо­дит­ся, и что для него явля­ет­ся реальностью.

Ее инте­ре­со­ва­ли лодоч­ные зву­ки, виб­ра­ции, поля – элек­три­че­ские, маг­нит­ные – любые. Она очень подроб­но рас­спра­ши­ва­ла о влаж­но­сти, тем­пе­ра­ту­ре в отсеках.

Ее инте­ре­со­ва­ло то, как чело­век на лод­ке чув­ству­ет надви­га­ю­щу­ю­ся опас­ность, и чув­ству­ет ли ее вооб­ще, и есть ли там пред­чув­ствие какой-то беды, и как мы себе его объясняем.

Я гово­рил, что это чув­ство на лод­ке при­сут­ству­ет. Все вре­мя тебе кажет­ся, что кто-то рядом сто­ит и сей­час что-то про­изой­дет, какое-то сгу­ще­ние что ли, буд­то густе­ет воз­дух, все вдруг ста­но­вит­ся плот­ным, как перед гро­зой, и испы­ты­ва­ешь облег­че­ние, когда что-то слу­ча­ет­ся – тебя, как отпускает.

А она гово­ри­ла, что это, ско­рее все­го, реак­ция моз­га на экра­ни­ро­ва­ние метал­ли­че­ским кор­пу­сом лод­ки чело­ве­ка от окру­жа­ю­ще­го мира, воды.

Я гово­рил, что тут, на лод­ке, у нас мир искус­ствен­ный, что тут искус­ствен­но все – даже воз­дух, и что, навер­ное, все дело в том, что сби­ва­ют­ся био­рит­мы, и запа­са зем­ных сил хва­та­ет чело­ве­ку толь­ко на 56 суток.

Толь­ко 56 суток и все.

И еще я гово­рил о том, что имен­но эта циф­ра отве­де­на чело­ве­ку для адек­ват­но­сти не толь­ко на лод­ках, но и на над­вод­ных кораблях.

Напри­мер, в англий­ском фло­те, в том чис­ле и в граж­дан­ском, дав­но уже об этом извест­но, и моряк, при­бы­ва­ю­щий в море более это­го сро­ка, при­быв на зем­лю, на неко­то­рое вре­мя даже лиша­ют­ся неко­то­рых прав – напри­мер, не может сви­де­тель­ство­вать в суде, под­пи­сы­вать бума­ги – тут речь идет о частич­ной утра­те дееспособности.

Потом это все вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся, конеч­но, но не сразу.

А она со мной не согла­ша­лась, и заяв­ля­ла, что это мозг, преж­де все­го, стра­да­ет от нега­тив­но­го вли­я­ния внеш­ней сре­ды – замкну­то­го желез­но­го про­стран­ства в част­но­сти, – что он бло­ки­ру­ет­ся от этой внеш­ней сре­ды, а потом – он зано­во нала­жи­ва­ет свои свя­зи с миром.

Она еще инте­ре­со­ва­лась, чем же мы зани­ма­ем­ся на под­вод­ной лод­ке в сво­бод­ное время.

Я рас­ска­зы­вал ей, что там, под водой, у тебя вдруг откры­ва­ют­ся какие-то необыч­ные спо­соб­но­сти – кто-то пишет сти­хи, рису­ет кар­ти­ны, сочи­ня­ет сказ­ки и песни.

А еще там тебя может посе­тить неис­тре­би­мое жела­ние что-то делать рука­ми: вдруг весь эки­паж начи­на­ет выта­чи­вать из эбо­ни­та малень­кие лодоч­ки, или из дере­ва стро­ить моде­ли парусников.

Она заме­ти­ла на это, что мозг так спа­са­ет­ся, он спа­са­ет­ся так от недо­стат­ка все той же информации.

А еще я гово­рил о неис­тре­би­мом жела­нии читать. Это как в тюрь­ме – тут все чита­ют, мно­го, жадно.

А она ска­за­ла, что мозг очень силь­но, проч­но свя­зан со сло­вом. Сло­во – как ключ, как сиг­нал, кото­рый не толь­ко высво­бож­да­ет мозг для рабо­ты, но и застав­ля­ет его рабо­тать с боль­шим напряжением.

А мозг чело­ве­ка обо­жа­ет рабо­тать, его надо нагру­жать посто­ян­но и много.

И одно един­ствен­ное сло­во спо­соб­но акти­ви­зи­ру­ет­ся всю эндо­крин­ную систе­му орга­низ­ма. И весь орга­низм слов­но бы про­сы­па­ет­ся для необы­чай­но про­дук­тив­но­го действия.

Мозг чело­ве­ка и любит рабо­тать, и хочет рабо­тать, и жаж­дет работать.

Его надо нагру­жать и нагру­жать – каж­дый день, каж­дый час, каж­дый миг.

Он не может без это­го. Рабо­та про­дле­ва­ет ему жизнь, его суще­ство­ва­ние – и разум­ное и неразумное.

В сущ­но­сти, рабо­та для него и есть сама жизнь, и она не пре­кра­ща­ет­ся ни на секун­ду. Заставь мозг ниче­го не делать, и он может серьез­но забо­леть, и рабо­та моз­га про­дол­жа­ет­ся все­гда и вез­де – во сне и наяву.

Я спро­сил: прав­да ли, что мыс­ли­те­ли живут боль­ше обыч­ных людей. Она отве­ти­ла, что прав­да – живут доль­ше и уми­ра­ют в ясном сознании.

Мозг – самое зага­доч­ное явле­ние в природе.

Рань­ше мы дума­ли, что зна­ем то, что в нем про­ис­хо­дит, про­цен­тов на пять, но потом, по мере попол­не­ния наших зна­ний, мы, пожа­луй, ока­зы­ва­ем­ся перед тре­мя про­цен­та­ми, и, вполне воз­мож­но, что чем даль­ше, тем все мень­ший про­цент нам останется.

При рабо­те с чело­ве­че­ским моз­гом тебе вдруг может открыть­ся то, что ты топ­чешь­ся на месте, а потом ты воз­вра­ща­ешь­ся в исход­ную точ­ку, к нача­лу сво­е­го исследования.

Я спро­сил: мозг так бло­ки­ру­ет­ся, не пус­ка­ет нас к себе, не отве­ча­ет на наши вопро­сы? Она отве­ти­ла, что мозг отве­ча­ет, но мы не все­гда пони­ма­ем его язык, пото­му что, порой, мозг отве­ча­ет нам на сво­ем, осо­бом язы­ке, кото­рый мы пока не понимаем.

Наши сло­ва, наш спо­соб обще­ния с ним на нашем род­ном язы­ке, наши мыс­ли, наши чув­ства мозг пони­ма­ет и вос­при­ни­ма­ет, но отве­тить может так, что мы сей­час же почув­ству­ем, что сто­им перед целой вселенной.

И нам вдруг может пока­зать­ся, что мы нику­да не дви­ну­лись в обще­нии с мозгом.

Он может неожи­дан­но вырас­ти до раз­ме­ров кос­мо­са, в то вре­мя, как мы не толь­ко оста­ем­ся на сво­ем месте, но и стре­ми­тель­но умень­шим­ся в сво­их раз­ме­рах, в стрем­ле­ни­ях, в желаниях.

И вопрос всех вопро­сов: как мозг порож­да­ем мысль. Нам ино­гда кажет­ся, что в этом пони­ма­нии насту­па­ет неболь­шой про­гресс, а потом – все сна­ча­ла, и мы опять в самом нача­ле пути.

Да, мож­но разъ­ять мозг, раз­ре­зать его, рас­пи­лить на части, рас­пла­стать, вжи­вить в него элек­тро­ды – и ниче­го осо­бен­но не обнаружить.

И ино­гда невоз­мож­но понять то, что кажет­ся самым элементарным.

А потом ста­но­вит­ся ясно, что ниче­го эле­мен­тар­но­го во всем этом нет, что это очень слож­ный для наше­го пони­ма­ния про­цесс, что мы не спо­соб­ны его вос­при­нять – вот так схо­ду, сразу.

Пока не спо­соб­ны. То есть, пока мы все еще толь­ко в самом нача­ле на пути позна­ния моз­га. Столь­ко про­шло вре­ме­ни, а мы еще в самом нача­ле пути.

Мозг не пере­ста­ет нас удив­лять. Мы все вре­мя откры­ва­ем в нем что-то новое.

Напри­мер, есть такие обла­сти, ска­жем так, бытия, кото­рые Ната­лья Пет­ров­на назва­ла «Зазер­ка­льем». Она об этом напи­са­ла кни­гу, но я ей чест­но при­знал­ся, что хотел бы услы­шать от нее очень точ­ное опре­де­ле­ние, если толь­ко это воз­мож­но – хочет­ся неко­то­рой кон­цен­тра­ции, резю­ме, скон­цен­три­ро­ван­ной мыс­ли на этот счет.

А она ска­за­ла: толь­ко не надо делать из меня ведьму.

Я ска­зал, что и не соби­рал­ся, а она отве­ти­ла, что мно­гие вдруг начи­на­ют пере­хо­дить на какую-то мисти­ку, и ей это осо­бен­но неприятно.

Есть, без­услов­но, то, чего мы пока не спо­соб­ны постичь. Она была уве­ре­на, что мозг наш спо­со­бен на это позна­ние, а вот наше созна­ние – нет.

Мозг спо­со­бен вос­при­нять инфор­ма­цию гигант­ско­го объ­е­ма, но спо­соб ее пере­да­чи чело­ве­ку может быть бло­ки­ро­ван. Види­мо, так.

Это некое само­бло­ки­ро­ва­ние или бло­ки­ро­ва­ние извне. Чело­век пока не готов.

Я спро­сил: может ли чело­век навре­дить Все­лен­ной и не дума­ет ли она, что это «бло­ки­ро­ва­ние» про­ис­хо­дит имен­но из-за того, что так Все­лен­ная от нас защищается.

Она отве­ти­ла, что это вполне может быть, что пере­да­ча инфор­ма­ции от Все­лен­ной к моз­гу и от моз­га Все­лен­ной, без­услов­но, есть.

Как и есть так назы­ва­е­мые «вещие сны», и она сама с этим стал­ки­ва­лась, и объ­яс­нить это не может.

Ната­лья Пет­ров­на ска­за­ла, что в слу­чае с «Зазер­ка­льем» она буд­то подо­шла к такой обла­сти, за кото­рой созна­ние спо­соб­но уже отой­ти от сво­е­го носи­те­ля. И в этой самой обла­сти созна­ние может к чело­ве­ку не вернуться.

Да, она сама подо­шла к этой обла­сти, и еле-еле суме­ла отой­ти. И не без помо­щи церкви.

Я спро­сил: верит ли она в Бога. Она ска­за­ла, что да. В свою оче­редь она поин­те­ре­со­ва­лась: верят ли в Бога под­вод­ни­ки, я отве­тил, что на море ате­и­стов нет.

В море мно­го тако­го, что пока не под­да­ет­ся наше­му осознанию.

Море – это свое­об­раз­ный мир, и там никак не отде­лать­ся от мыс­ли, что оно – море – живое суще­ство – оно тебя слы­шит, видит, понимает.

А потом начи­на­ет казать­ся, что и корабль твой – живое суще­ство, и ты начи­на­ешь с ним раз­го­ва­ри­вать, про­сить его, договариваться.

А потом ты вдруг пони­ма­ешь, что и каж­дый меха­низм наде­лен каким-то разу­мом, и с одни­ми людь­ми он готов сотруд­ни­чать, а с дру­ги­ми – наот­рез отка­зы­ва­ет­ся. То есть, одних лод­ка и все меха­низ­мы на ней, ска­жем так, любят и при­ни­ма­ют, а вот дру­гих – тер­петь не могут и отвер­га­ют, стре­мят­ся даже убрать куда-то, или истре­бить, если невоз­мож­но убрать.

А потом мы гово­ри­ли с ней о Ван­ге. Она ска­за­ла, что встре­ча­лась с Ван­гой, и что Ван­га была тем явле­ни­ем, кото­рое нуж­но было бы тща­тель­но изу­чать, но люди – в силу огра­ни­чен­но­сти сво­е­го разу­ма, рас­тра­чи­ва­ли ее по мелочам.

Они раз­ме­ня­ли Ван­гу на свои мелоч­ные жела­ния, и Ван­га не мог­ла им про­ти­вить­ся – пона­ча­лу не мог­ла, и толь­ко в кон­це сво­ей жиз­ни научи­лась отка­зы­вать людям.

Она гово­ри­ла, что люди очень гру­бо обра­ща­лись с даром Ван­ги, и что теперь это уже не вер­нуть, не изу­чить, не осознать.

А еще Ната­лью Пет­ров­ну инте­ре­со­ва­ло, как дол­го мы мог­ли на лод­ке обхо­дить­ся без сна. Я ска­зал, что мой лич­ный рекорд – десять суток. А вот двое-трое суток – это обыч­ное дело. Через десять же суток бодр­ство­ва­ния, ты слов­но забы­ва­ешь о сне, ходишь по лод­ке, слов­но бы в обо­лоч­ке какой-то. А на деся­тые сут­ки можешь заснуть стоя, или про­сто упасть и даже не почув­ство­вать удар от падения.

Мы про­го­во­ри­ли с Ната­льей Пет­ров­ной чуть ли не два часа и не чув­ство­ва­ли уста­ло­сти. Пре­рва­ла нас сек­ре­тарь. Она вошла и ска­за­ла, что вре­мя наше истек­ло, и Ната­лья Пет­ров­на уже куда-то опаздывает.

Мы с дру­гом изви­ни­лись, попро­ща­лись, я пода­рил Ната­лье Пет­ровне несколь­ко сво­их книг. Я, прав­да, тут же ее пре­ду­пре­дил, что это кни­ги о под­вод­ни­ках, а они в них не выра­жа­ют­ся, как милые барыш­ни, на что она заяви­ла, что она это учтет и потер­пит. Мы с дру­гом, нако­нец, вышли, и пока мы оде­ва­лись в при­хо­жей, из две­рей каби­не­та пока­зал­ся секретарь.

– Что вы там совер­ши­ли с Ната­льей Пет­ров­ной? – ска­за­ла она весело.

– А что такое? – спро­си­ли мы.

– Она ска­за­ла о вас «какая инте­рес­ная пуб­ли­ка», и сей­час пре­бы­ва­ет в отлич­ном настро­е­нии, почти поет.

– Мы про­сто раз­го­ва­ри­ва­ли, – отве­тил я.

А потом Ната­лья Пет­ров­на про­чи­та­ла мои кни­ги и позво­ни­ла мне домой.

Раз­дал­ся в доме у меня зво­нок, я под­нял труб­ку – в труб­ке голос секретаря:

– Сей­час с вами будет гово­рить Ната­лья Пет­ров­на Бех­те­ре­ва, – сек­ре­тарь ска­за­ла это так, как буд­то бы речь шла о пре­зи­ден­те Соеди­нен­ных Шта­тов Америки.

А потом взя­ла труб­ку Ната­лья Пет­ров­на нача­ла гово­рить мне о том, какое на нее впе­чат­ле­ние про­из­ве­ли мои кни­ги, и что кни­га «Люди, лод­ки, море» – это рек­ви­ем по «Кур­ску», и что если такие кни­ги выхо­дят в свет, то в Рос­сии все в поряд­ке со сво­бо­дой сло­ва. Она мно­го чего мне ска­за­ла – было очень при­ят­но. И я попро­сил об еще одной встре­че, и она обе­ща­ла, что мы встретимся.

Но не при­шлось. Ушла от нас Ната­лья Пет­ров­на Бех­те­ре­ва – выда­ю­щий­ся ум, один из самых зна­чи­тель­ных умов ушед­шей от нас эпохи.