Большая рыба

18 сен­тяб­ря самар­ская набе­реж­ная при­юти­ла фести­валь «Боль­шая рыба». Фести­валь при­плыл на теп­ло­хо­де «Козь­ма Минин» и при­вез с собой этно-кол­лек­ти­вы из рес­пуб­лик Алтай, Коми, Мор­до­вия, Удмур­тия, Хака­сия, Хан­ты-Ман­сий­ско­го, Яма­ло-Ненец­ко­го авто­ном­ных окру­гов, а так­же Боль­шую рыбу, испол­ня­ю­щую желания.

Боль­шая рыба состо­ит из про­во­лоч­но­го осто­ва и рыбьей кожи, поши­той из раз­но­цвет­ных тря­по­чек. Гла­за у рыбы оран­же­вые, плав­ни­ки поло­са­тые с бирю­зой, рот у рыбы открыт, а к выпук­лым бокам при­ши­ты вяза­ные узор­ча­тые кар­ма­ны, и при­ши­ты не про­сто так. Надо зага­дать жела­ние, напи­сать жела­ние на листоч­ке, свер­нуть листо­чек два­жды, потом еще два­жды, потом упа­ко­вать в рыбий кар­ман. Ах, нет, сна­ча­ла нуж­но гром­ко уда­рить спе­ци­аль­ной коло­туш­кой в огром­ный бара­бан, это риту­аль­ный бара­бан, вокруг него тан­цу­ет стран­ный танец корич­не­вая кро­шеч­ная нен­ка в пар­ке мехом внутрь – «паны», наци­о­наль­ная одеж­да. На паны ухо­дит пять оле­ньих шкур, к ней при­то­ро­че­ны рука­ви­цы и пес­цо­вый ворот­ник. Пар­ка кра­си­во рас­ши­та полос­ка­ми сук­на, пояс пле­тен из цвет­ных ниток. В такой одеж­де мож­но спать на сне­гу, в Сама­ре пока сне­га нет, но уже холод­но, силь­ный ветер, кро­шеч­ная нен­ка не замерз­нет все равно.

Пло­хая пого­да не дает фести­ва­лю раз­гу­лять­ся: посе­ти­те­лей мало, раз-два, да обчел­ся. На сцене, кото­рая на самом деле под­но­жие быв­ше­го пив­но­го ресто­ра­на, поют шесть жен­щин в ярких наци­о­наль­ных костю­мах – марий­ских ли, мор­дов­ских? Клет­ча­тые юбки и крас­ные сапо­ги, зна­чит, не луго­вые мари, пото­му что луго­вые мари носят про­стор­ную туни­ку – тувыр, бога­то укра­шен­ную вышив­кой. Это удмурт­ский кол­лек­тив, выяс­ня­ет­ся чуть поз­же, удмурт­ский кол­лек­тив поет на укра­ин­ском язы­ке весе­лые пес­ни. Про хлоп­цев, див­чин, чер­во­ну руту и все такое.

Зри­те­ли в коли­че­стве пяти чело­век под­бад­ри­ва­ют испол­ни­те­лей, две подру­ги в боло­нье­вых пла­щах немно­го пля­шут, запро­ки­ды­ва­ют голо­вы, взма­хи­ва­ют рука­ми, и ветер кида­ет к их лег­ким ногам оче­ред­ную пор­цию жел­тых листьев – с липы, крас­ных – с ряби­ны, и корот­кие плос­кие иглы – с лиственницы.

Лист­вен­ни­ца – дере­во, почи­та­е­мое нен­ца­ми как свя­щен­ное. Нен­цы уве­ши­ва­ют свои лист­вен­ни­цы лос­ку­та­ми тка­ни, шку­ра­ми зве­рей, рога­ми жерт­вен­ных оле­ней. Это под­но­ше­ния. Когда оле­ня при­но­сят в жерт­ву, его пово­ра­чи­ва­ют мор­дой на запад и душат, в послед­ний момент вон­зая кин­жал в сердце. 

«Меня мам­ка поби­ла, поби­ла поби­ла, чи я хлоп­цев люби­ла, люби­ла, люби­ла!» — поют со сце­ны удмурт­ки. Жен­щи­на в про­стор­ном пла­ще, такая худая, буд­то бы с нее стек­ло все тело, берет малень­кий листо­чек сине­го цве­та, быст­ро запи­сы­ва­ет свое жела­ние, это одно недлин­ное сло­во. Бьет в бара­бан, три раза по часо­вой стрел­ке обхо­дит Боль­шую рыбу и что-то повто­ря­ет монотонно. 

«Жили-были ста­рик со ста­ру­хой трид­цать лет и три года, а детей у них не было, — гово­рит страш­но худая жен­щи­на, — не было у них детей, и тогда ста­ру­ха пошла к кол­ду­нье, а та ей веле­ла сле­пить из сне­га девоч­ку, поса­дить в зем­лю спе­ци­аль­ное семеч­ко, состро­гать из чуроч­ки кукол­ку и завер­нуть ее в поло­тен­чи­ко. И ожи­вет снеж­ная девоч­ка, и про­клю­нет­ся семеч­ко, и запла­чет поут­ру кукол­ка мла­ден­че­ским плачем».

Тор­же­ствен­но шеству­ют ребя­та, оде­тые в мали­цы. Мали­ца – это про­стор­ная руба­ха, сши­тая из оле­ньих шкур мехом внутрь. Ребя­та несут дере­вян­ных идо­лов – сядей. Идо­лы печаль­но смот­рят свы­со­ка. Одна девоч­ка на ходу­лях, пере­ме­ща­ет­ся лов­ко. Рит­мич­ные уда­ры в малень­кие бара­ба­ны син­хро­ни­зи­ру­ют­ся со сту­ком сердца.

«Боль­шая рыба испол­нит ваши жела­ния, — гово­рит кро­шеч­ная нен­ка. — Боль­шая рыба нра­вит­ся Ид Ерв – хозя­и­ну воды. Хозя­ин воды ценит жерт­во­при­но­ше­ния, и перед нача­лом рыб­ной лов­ли в былые вре­ме­на стар­ший обра­щал­ся к духу с прось­бой дать хоро­ший про­мы­сел, обе­щая в упла­ту чело­ве­че­скую жизнь. Если во вре­мя лова в воду падал кто-либо, его не спасали».

Наряд­ных удмурт­ских певиц сме­ня­ет муж­чи­на в чер­ном клас­си­че­ском паль­то. Это неожи­дан­но. Муж­чи­на хоро­шо поет про город Горь­кий, где синие зорь­ки. Певи­цы натя­ги­ва­ют поверх пест­рых костю­мов курт­ки и пла­щи, топа­ют нога­ми, раз­го­няя кровь. Холод­но, на Вол­ге вол­ны с белы­ми бараш­ка­ми. Никто не купа­ет­ся, вода скры­ва­ет мерт­вые тела, при­не­сен­ные в жерт­ву или про­сто — пья­ных ныряль­щи­ков. Мерт­вые гла­за смот­рят через тол­щу воду в небо, мерт­вые воло­сы неот­ли­чи­мы от водо­рос­лей, и в них вьют гнез­да рыбы, боль­шие и маленькие.

«А про ребе­ноч­ка луч­ше про­сить Мяд Пуху­ця – покро­ви­тель­ни­цу мате­рей», — сове­ту­ет нен­ка. Страш­но худая жен­щи­на кива­ет. Будет просить. 

В три­на­дцать трид­цать теп­ло­ход «Козь­ма Минин» отча­лил от реч­но­го вок­за­ла и ушел даль­ше – древним тор­го­вым путем, через Сара­тов, Бала­ко­во, Вол­го­град, Аст­ра­хань, через Казань и Чай­ков­ский, до Пер­ми. Жела­ния, вло­жен­ные в Боль­шую рыбу, пустят вниз по боль­шой реке. Они сбу­дут­ся – так гово­рят. И ожи­вет снеж­ная девоч­ка, и про­клю­нет­ся семеч­ко, и запла­чет поут­ру кукол­ка мла­ден­че­ским плачем.