Крещенские купания: три коротких истории с эпилогом

В оче­ред­ной раз, несмот­ря на запре­ты МЧС и смеж­ных орга­ни­за­ций совер­шать риту­аль­ные омо­ве­ния в кре­щен­ских купе­лях (слиш­ком тон­кий лед), самар­ский народ нырял в про­рубь, начи­ная с завет­ной пер­вой звез­ды. Не рас­те­рял энту­зи­аз­ма он и к утру 19-го, когда на пло­хо замерз­шую Вол­гу с опас­кой спу­стил­ся кор­ре­спон­дент «Новой в Повол­жье», что­бы оце­нить ситу­а­цию с поскон­но­стью и при­смот­реть­ся к православным.

Вот «дикую» про­рубь близ береж­ка соб­ствен­но­руч­но обла­го­ра­жи­ва­ют ело­вы­ми вет­ка­ми супру­ги Коно­ва­ло­вы. Пока в одеж­дах, у каж­до­го – боль­шая спор­тив­ная сум­ка, пол­ная поло­те­нец, рези­но­вых слан­цев и тер­мо­сов с чаем. Есть и спе­ци­аль­ный ков­рик, кото­рый не сколь­зит. Пер­вой ски­ды­ва­ет паль­то и мно­гие коф­ты супру­га Коно­ва­ло­ва. Муж на под­хва­те. Пока жена совер­ша­ет раз­ми­ноч­ные махи рука­ми, он согла­ша­ет­ся поговорить.

«Каж­дый год! Как на празд­ник! Мы ведь уже два­дцать лет вме­сте! Два­дцать лет! Недав­но отме­ча­ли в ресто­ране. Пошли в япон­ский. Дочь при­гла­си­ли, сына. Я пла­кат рас­пе­ча­тал: Коно­ва­ло­вым – два­дцать! Дочь вста­ла и гово­рит: а как это, столь­ко лет, и с одним муж­чи­ной? Навер­ное, гово­рит, тоск­ли­во? Жена пря­мо рас­пла­ка­лась. Даже на ули­цу выбе­жа­ла, в одной блу­зе. Дол­го ее иска­ли. Так и не нашли. Домой при­шла, конеч­но, но доволь­но позд­но, не ска­зать – под утро».

Тем вре­ме­нем веро­лом­ная гос­по­жа Коно­ва­ло­ва «сол­да­ти­ком» пры­га­ет в про­рубь, где мол­ча и страш­но оку­на­ет­ся поло­жен­ные три раза. Отма­хи­ва­ясь от помо­щи супру­га, лов­ко вспры­ги­ва­ет на снег, лишь немно­го пооб­ло­мав лед. Ков­рик и вправ­ду не сколь­зит. Мгно­вен­но ути­ра­ясь поло­тен­цем, воро­ша ярко-рыжие мок­рые воло­сы, успе­ва­ет кое-что сказать.

«Я себе про­сто каж­дый год обе­щаю: вот если ныр­ну, то потом могу три самых несу­раз­ных сво­их жела­ния выпол­нить. В этот раз у меня их чуть боль­ше. Жела­ний, я имею в виду».

Вот ком­па­ния муж­чин. Они игно­ри­ру­ют про­рубь Коно­ва­ло­вых, укра­шен­ную елка­ми, и направ­ля­ют­ся даль­ше, чуть не сере­ди­ну Вол­ги, где опас­но пле­щет вода в боль­ших про­мо­и­нах. Обхо­дят дозо­ром, вни­ма­тель­но изу­ча­ют полы­ньи, оку­ная туда какие-то изме­ри­тель­ные пал­ки. Подой­ти к ним реаль­но страш­но, пото­му что кто зна­ет этот лед. Вдруг про­ло­мит­ся, вот и тони в воде, тем­пе­ра­ту­ра кото­рой не может быть ниже нуля по опре­де­ле­нию, но где-то око­ло. Через какое-то вре­мя воз­вра­ща­ют­ся со сво­е­го фар­ва­те­ра, и нехо­тя бре­дут к Коно­ва­ло­вым, брезг­ли­во огля­ды­вая шум­но отфыр­ки­ва­ю­ще­го­ся гла­ву семейства.

«Мы рабо­та­ем в типо­гра­фии, — отры­ви­сто гово­рит один из муж­чин, — на пят­нич­ной пла­нер­ке дирек­ция пред­ло­жи­ла кол­лек­ти­ву совер­шить тра­ди­ци­он­ное омо­ве­ние. Вот, взя­ли с собой фото- и видео­тех­ни­ку. Отчи­та­ем­ся. Плюс нуж­но еще в про­из­воль­ной фор­ме опи­сать впе­чат­ле­ния для кор­по­ра­тив­но­го сайта».

Вклю­ча­ет в смарт­фоне музы­ку, уси­лен­ную допол­ни­тель­ной мини­а­тюр­ной колон­кой в виде то ли кури­цы, то ли ежи­ка. Смарф­тон гре­мит ста­рой сол­дат­ской пес­ней «In the army now», постав­лен­ной по кругу.

Муж­чи­ны по-воен­но­му сла­жен­но ски­ды­ва­ют шер­стя­ные брю­ки, скуч­но­ва­тые руба­хи и сви­те­ра с высо­ки­ми гор­лыш­ка­ми. Не меш­кая и чека­ня шаг, при­дви­га­ют­ся к краю про­ру­би. Двое сига­ют вниз без раз­го­во­ров, тре­тий тро­га­ет воду ногой и по-бабьи визжит.

«Толя­ныч, я уже веду съем­ку, — кри­чит на него опе­ра­тор-люби­тель, — не позорься».

Оче­ред­ная груп­па палом­ни­ков состо­ит из хихи­ка­ю­щих деву­шек. Нет, они не все будут нырять! Нет, они сопро­вож­да­ют Ань­ку. Из серд­це­ви­ны деву­шек появ­ля­ет­ся Ань­ка. Она воору­же­на бан­кой сла­бо­ал­ко­голь­но­го кок­тей­ля и совер­ша­ет из нее боль­шие глот­ки. Сво­бод­ную руку она при­жи­ма­ет к осно­ва­нию шеи, пока еще замо­тан­ной в шарф. Чуть сбив­чи­во тараторит.

«Все гре­хи с меня смо­ет гос­подь, и мам­ку в деревне, и Оль­ку в сади­ке, и долг Юрке, и ава­рию на Глин­ке, Вадьки­ну женить­бу, Свет­ки­но уволь­не­ние, а так­же Ирки­но и Людкино…»

Допи­ва­ет кок­тейль, силь­ным дви­же­ни­ем сми­на­ет бан­ку в руке, и кида­ет от себя прочь. Алю­ми­ни­е­вый лег­кий мусор гонит­ся вет­ром вдоль камен­но­го парапета.

«И это мне тоже, гос­по­ди, про­сти», — бег­ло про­сит девуш­ка и мигом сни­ма­ет сапоги.

Таким обра­зом пугать­ся избыт­ка пра­во­слав­но­го рве­ния у нор­маль­ных горо­жан не при­хо­дит­ся; опре­де­лен­но жаль, что в дикую про­рубь не при­шли оку­нуть­ся депу­тат Сивир­кин и дру­гие авто­ры (все­го 16 чело­век, в том чис­ле каза­чий ата­ман и чем­пи­он мира по бок­су) откры­то­го пись­ма реги­о­наль­но­му мини­стру куль­ту­ры. В откры­том пись­ме депу­тат Сивир­кин сото­ва­ри­щи тре­бу­ют уволь­не­ния глав­но­го режис­се­ра теат­ра дра­мы Вале­рия Гриш­ко за то, что он сыг­рал в филь­ме «Леви­а­фан» архи­ерея. По мне­нию авто­ров пись­ма, у Вале­рия Гриш­ко полу­чил­ся не архи­ерей, а позор: «Образ, создан­ный этим дея­те­лем, явля­ет­ся цинич­ной и гряз­ной паро­ди­ей на рус­ский пра­во­слав­ный епи­ско­пат, оскорб­ля­ет всех веру­ю­щих людей и, по сути, есть не что иное, как фиг­ляр­ское изде­ва­тель­ство над рос­сий­ской вла­стью и основ­ной кон­фес­си­ей нашей стра­ны — свя­тым Православием».

А кро­ме про­ступ­ка Вале­рия Гриш­ко с ролью в «Леви­а­фане», у нас все очень хоро­шо в Сама­ре, все глад­ко. Про­ру­би кру­гом, все поскон­но. Бери да ныряй.