Ехал из ярмарки ухарь-купец…

«Ехал из ярмар­ки ухарь-купец, Ухарь-купец, уда­лой моло­дец. Заехал в дерев­ню коней напо­ить, Заду­мал гуль­бою народ уди­вить… К стыд­ли­вой дев­чон­ке купец при­ста­ёт, Он манит, лас­ка­ет, за руч­ки берёт…» В филь­ме «Жизнь Кли­ма Сам­ги­на» эта сце­на осо­бен­ная: за окна­ми город­ско­го фли­ге­ля мель­ка­ет полу­ша­лок мете­ли, слыш­но, как тре­вож­но постре­ли­ва­ют в печи поле­нья, и собрав­ши­е­ся, све­дён­ные судь­бой в замкну­том про­стран­стве исто­ри­че­ско­го кру­га люди слу­ша­ют – каж­дый со сво­ей лич­ной исто­ри­ей наедине – рус­скую пес­ню. Наплы­ва­ю­щую неров­ны­ми вол­на­ми, то в жар, то в полы­мя гото­вую бро­сить, то вос­кли­ца­ю­щую, то вопро­ша­ю­щую. «Что тебе за дело, ста­рая кар­га? Пусть погу­ля­ет доч­ка моя!» И Вла­ди­мир Лютов, «тор­го­вец пухом и пером», как он само­ре­ко­мен­ду­ет­ся, вска­ки­ва­ет со сту­ла, гри­мас­ни­чая и кли­ку­ше­ствуя, слов­но бы это его «ском­ка­на шап­ка лежит в голо­вах», слов­но бы это уже сей­час, а не через несколь­ко дол­гих лет вда­ли от Рос­сии пред­сто­ит чер­ка­нуть ему на пустом кон­вер­те: «Про­сти, милый друг, Аля, что наскан­да­лил, но, пони­ма­ешь, не могу боль­ше…» А пес­ня зву­чит всё отча­ян­нее и пре­крас­нее; и боль в ней, и жалость – вме­сте. И пред­чув­ствие. И пред­зна­ние. И кру­чи­на фев­раль­ская, и сереб­ря­ный коло­коль­чик далё­кой весны.

В послед­ние дни мая мне посчаст­ли­ви­лось пого­во­рить с Евге­ни­ей Смо­лья­ни­но­вой, голо­сом кото­рой поёт народ­ный само­ро­док Дуня­ша Стреш­не­ва в той самой сцене. И пер­вый же вопрос – про уха­ря-куп­ца, конечно.

– Да, «Ехал из ярмар­ки…» Спа­си­бо, что вспом­ни­ли фильм «Жизнь Кли­ма Сам­ги­на». И глав­ное – режис­сё­ра Вик­то­ра Тито­ва. Вик­тор Абро­си­мо­вич был уди­ви­тель­ным, уди­ви­тель­но талант­ли­вым. Мне ведь совсем немно­го лет было, когда он при­гла­сил меня пора­бо­тать в кар­тине. Так что Титов шёл на твор­че­ский риск. Но как он умел дели­кат­но сове­то­вать, поощ­рять, вдох­нов­лять, что для моло­до­го актё­ра – в помощь. Он вёл за собой, увле­кал. Тер­пе­ли­во объ­яс­нял, как нуж­но спеть, что нуж­но доне­сти до слу­ха зри­те­ля. Стре­мил­ся отда­вать, а не брать. Себя само­го раз­да­ри­вал… Имен­но такие режис­сё­ры спо­соб­ны делать актё­ров. Да и вооб­ще про­ни­кать­ся атмо­сфе­рой сози­да­ния, чув­ство­вать радость твор­че­ства. Сло­во «лад» – об уни­каль­ной нату­ре Вик­то­ра Тито­ва, чело­ве­ка с откры­тым серд­цем. И филь­мы его – какие выве­рен­ные, про­чув­ство­ван­ные. Они оду­хо­тво­ре­ны талан­том. В «Кли­ме Сам­гине» – не одно­го пусто­го кад­ра, не одно­го лиш­не­го или слу­чай­но­го зву­ка, пото­му что созда­ва­ли фильм люди глу­бо­чай­шие – от опе­ра­то­ров и худож­ни­ков до зву­ко­ре­жис­сё­ров. И актё­ры как неожи­дан­но рас­кры­ва­ют­ся в нём. Титов все­гда горел иде­я­ми, и не боял­ся ново­го. Он один из немно­гих истин­ных худож­ни­ков-нова­то­ров, чьё имя ред­ко теперь на слу­ху… Тогда я дыша­ла толь­ко народ­ной пес­ней, не хоте­ла испол­нять роман­сы, но когда рядом с «куп­цом-уха­рем» попро­бо­ва­ла спеть «Отцве­ли уж дав­но хри­зан­те­мы в саду» на сти­хи Васи­лия Шуй­ско­го, почув­ство­ва­ла меж­ду пес­ней народ­ной и автор­ской внут­рен­нее родство.

Евге­ния Смо­лья­ни­но­ва чело­век необык­но­вен­ный. Она гово­рит о людях, как о пес­нях, и о пес­нях, как буд­то бы о людях. О род­ных, о един­ствен­ных на всём белом све­те. О том взгля­де, кото­ро­го не повто­рить, не вер­нуть. И кото­рый доро­же все­го – неваж­но, на зем­ле, на небе ли. И почти ниче­го – о себе. Но когда в музы­каль­ном хра­ме, хра­ня­щем соби­нов­ское эхо, полых­ну­ли опа­лён­ные моро­зом хри­зан­те­мы, когда седое тур­ге­нев­ское утро взо­шло над полем, когда соп­ки Мань­чжу­рии, где спят веч­ным сном рус­ские герои, ото­зва­лись в серд­це неяс­ной болью, ста­ло вдруг отчёт­ли­во пони­мать­ся, как мно­го рас­ска­зы­ва­ет певи­ца, и как важен её песен­ный сказ для сего­дняш­ней Рос­сии. Вот Евге­ния Вале­рьев­на дер­жит узкур­ни­чек про­зрач­но­го палан­ти­на, сжи­ма­ет его, когда устрем­ля­ет­ся голо­сом ввысь, а кажет­ся – это неве­со­мая мате­рия самой пес­ни, что раз­да­ёт­ся «меж­ду небом и зем­лёй», стру­ит­ся-сотво­ря­ет­ся у неё в руках. Так чем же, если пере­ина­чить узо­роч­ную строч­ку Нико­лая Клю­е­ва, рас­ши­та она, рус­ская песня?

– Есть такое поня­тие – рус­ский кос­мизм. В самом про­стом ли (но таком ли уж и про­стом?) обо­ро­те изуст­ной народ­ной речи, в слож­ном ли, автор­ском лите­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии – он всё один, рус­ский кос­мос. Нет ниче­го слу­чай­но­го и нет ниче­го конеч­но­го в том, что нас окру­жа­ет. В при­ро­де ли, в исто­ри­че­ской памя­ти, в куль­тур­ном насле­дии. Ниче­го не закан­чи­ва­ет­ся, не ста­но­вит­ся пусто­той. Толь­ко смерть закан­чи­ва­ет­ся, а жизнь про­дол­жа­ет­ся. Любо­вью и верой рас­ши­та рус­ская народ­ная пес­ня. Но как-то нелов­ко наде­вать наци­о­наль­ный костюм, «под­хо­дя­щий» для «фольк­лор­ной тема­ти­ки», пото­му что появ­ля­ет­ся эле­мент неесте­ствен­ной наиг­ран­но­сти. А может ли быть наиг­ран­ной или про­ду­ман­ной истин­ная любовь? Мож­но ли верить по зака­зу, как сши­вать по зака­зу одеж­ду? Важ­ны не одёж­ки, а то, как серд­це твоё бьёт­ся… Какие люди гово­ри­ли и писа­ли на рус­ском язы­ке, какие все­лен­ские мыс­ли зву­ча­ли на нём! Не обя­за­тель­но толь­ко в лите­ра­ту­ре, но и в нау­ке. Путь рус­ско­го гения – это дра­ма­тич­ная судь­ба Нико­лая Вави­ло­ва, вели­ко­го учё­но­го, бла­го­да­ря кото­ро­му мил­ли­о­ны чело­ве­че­ских жиз­ней были спа­се­ны в голод­ные годы. И раз­ве думал он о награ­дах и зва­ни­ях, нет, он о колос­ках думал, кото­рые накор­мят людей. Судь­ба Нико­лая Ива­но­ви­ча Вави­ло­ва – это и судь­ба рус­ской мыс­ли, рус­ско­го духа. При­мер само­от­ре­чён­но­сти безмерной…

(Отве­чая на неиз­беж­ный вопрос про впе­чат­ле­ния от Вол­ги, Евге­ния Вале­рьев­на осо­бен­но отме­ти­ла исто­ри­че­ский коло­рит древ­не­го город­ка Ким­ры, что под Тве­рью, с сохра­нив­ши­ми­ся там хра­ма­ми и мона­сты­ря­ми, кру­то­бе­ре­жье про­ду­то­го семью вет­ра­ми воль­но­го Улья­нов­ска, кра­со­ту и дина­мизм совре­мен­ной Самары).

–…Так что запас для уто­ле­ния духов­ной жаж­ды и сего­дня гро­ма­ден. Насле­дие у нас вели­кое. И потен­ци­ал – тоже. Люб­лю пес­ню «Сло­во мама доро­гое». Сти­хи пода­ри­ли мне мона­хи Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лав­ры – какие сти­хи, как дар Божий! Одна девоч­ка пере­да­ла мне не так дав­но на про­стом листе бума­ги сти­хо­тво­ре­ние про сирень, и я сра­зу же услы­ша­ла, почув­ство­ва­ла сло­ва, при­над­ле­жа­щие неиз­вест­но­му автору.

Евге­ния Вале­рьев­на напи­са­ла музы­ку к этим сло­вам, так роди­лась пес­ня «День Гос­по­день». Впро­чем, обо­рот «напи­сать музы­ку», став­ший в каком-то роде бес­смыс­лен­ной и обес­це­нен­ной эти­кет­кой, как-то не к месту здесь. Смо­лья­ни­но­ва про­сто рас­пах­ну­ла перед нами окош­ко, за кото­рым каж­дый из нас, слу­ша­те­лей, уви­дел свой, сбе­ре­га­е­мый где-то глу­бо­ко в памя­ти, про­ран све­та. Я – роди­ну мамы, дере­вень­ку Расу­ху при желез­но­до­рож­ной стан­ции, дере­вян­ную цер­ков­ку, кото­рой и в помине, навер­ное, нет уж теперь, неиз­мен­но­го конёч­ка на кры­ше дома, ябло­не­вый сад, что мама так часто вспо­ми­на­ла, и при­ту­лив­ший­ся к забо­ру, уже заняв­ший­ся дым­ным вер­хо­вым цве­том куст сире­ни. Толь­ко вот пять лепест­ков отыс­кать гла­за­ми не поспел – зату­ма­ни­лись они, засти­лись вла­гой поче­му-то. Как Гон­ча­ров гово­рил: пла­чешь, пото­му что про­сто пла­чет­ся, поёшь – пото­му что поётся…

Сего­дня дал Гос­подь мне день,

В кото­ром я была,

Как про­буж­дён­ная сирень

На кра­еш­ке села.

Ничьей не тро­ну­та рукой

В сия­нье белизны

Не зна­ла я себя такой

С деви­че­ской весны.

И ника­ких осо­бых дел,

Ни радо­сти большой.

Но в этот необыч­ный день

Лета­ла я душой.

Так уте­ше­ни­ем полна

Моя зем­ная кладь.

И в каж­дой мело­чи видна

Свя­тая благодать…

Когда Смо­лья­ни­но­ва пела, то как буд­то бы съе­ди­ня­лись в душе раз­роз­нен­ные штри­хи целой кар­ти­ны. Было в её голо­се что-то… мате­рин­ское. То, что каза­лось ещё мину­ту назад глав­ным и, более того, пер­вознач­ным, отхо­ди­ло на вто­рой план, а какая-то неча­ян­ная точ­ка в небе – и кры­льев-то не видать! – застав­ля­ла серд­це бить­ся силь­ней: «А если не вер­нёт­ся?» Вдох­но­вен­но взле­та­ла дири­жёр­ская палоч­ка Алек­сандра Зано­ри­на, чисто и глу­бо­ко, как гор­няя река, зву­чал в Сара­тов­ской кон­сер­ва­то­рии Архи­ерей­ский муж­ской хор Духо­со­ше­ствен­ско­го кафед­раль­но­го собо­ра. И вот уже на месте жан­ро­во­го ярлы­ка «духов­ная пес­ня», ниче­го тебе, как и мно­гим, до поры не гово­ря­ще­го, даже ско­рее усып­ля­ю­ще­го, воз­ни­ка­ла тро­пин­ка, по кото­рой шёл ты когда-то в дет­стве, да толь­ко свер­нул, поте­рял её где-то сре­ди хлеб­но­го поля. Зна­е­те, как на кар­ти­нах Кон­стан­ти­на Васи­лье­ва – с аква­ма­ри­но­вы­ми капель­ка­ми василь­ков по бокам, с небес­ным сер­пи­ком в руках жни­цы. Сон закан­чи­вал­ся, оце­пе­не­ние про­хо­ди­ло, и ты – наобо­рот! – про­сы­пал­ся. И вновь обре­тал ту стёж­ку-дорож­ку. И вдруг узна­вал коло­коль­ный напев нечу­жо­го для певи­цы древ­не­го Зве­ни­го­ро­да и рабо­чий ритм род­но­го для неё сибир­ско­го горо­да масте­ров – Куз­нец­ка. Пере­но­сил­ся к бас­но­слов­но­му Поозё­рью, касал­ся мона­стыр­ских стен пра­ве­че­вой Псков­щи­ны. Дивил­ся Радо­неж­ско­му чуду. И уга­ды­вал прон­зи­тель­ный взгляд Вален­ти­на Рас­пу­ти­на, осо­бо ценя­ще­го талант Смо­лья­ни­но­вой. И откры­вал «даль свет­лую» за груст­ной шук­шин­ской улыб­кой, осо­бен­но Смо­лья­ни­но­вой ценимой.

Нерас­тор­жи­ма она, и «всё одна» во всех сво­их обра­зах, как ска­за­ла Евге­ния Вале­рьев­на, рус­ская Все­лен­ная… Бес­ко­неч­но глу­бо­ка при­ро­да рус­ской пес­ни, тре­бу­ю­щая от испол­ни­те­ля нена­ру­ша­е­мой нрав­ствен­ной пози­ции. А ещё посто­ян­но­го духов­но­го дви­же­ния. Певи­ца, как мне кажет­ся, взя­ла из народ­ных моти­вов и автор­ских роман­сов самые отча­ян­ные ноты, заго­рев­ши­е­ся ров­ным и чистым све­том в её сего­дняш­них духов­ных пес­нях. Спра­ши­ваю про свя­тая свя­тых – твор­че­скую лабораторию.

– Вы вер­но заме­ти­ли, что в том же «уха­ре-куп­це», в тех же «хри­зан­те­мах» мне дово­ди­лось подой­ти к какой-то неве­до­мой гра­ни, за кото­рой – неиз­вест­ность, загад­ка. К эмо­ци­о­наль­но­му обры­ву. Я не зна­ла ещё, что хочу ска­зать людям, толь­ко дога­ды­ва­лась, чув­ство­ва­ла, и имен­но духов­ная пес­ня помо­га­ет мне сего­дня обре­тать это зна­ние. Помо­га­ет не сго­рать, а гореть на сцене, не опу­сто­шать­ся, а напро­тив – заря­жать­ся от пес­ни доб­рой энер­ги­ей. Но изме­ня­ясь, я ста­ра­юсь не изме­нять себе, преж­ней. Есть то, от чего я в твор­че­стве и в жиз­ни не отка­жусь никогда…

Мне впер­вые в жиз­ни дове­лось испы­тать почти гип­но­ти­че­скую силу живо­го вока­ла, отно­си­тель­но кото­ро­го такие вещи, как фоно­грам­ма, элек­трон­ная обра­бот­ка зву­ка, все эти гар­мо­най­зе­ры – про­сто с дру­гой пла­не­ты. А может быть, это Евге­ния Смо­лья­ни­но­ва – с дру­гой? Ина­че тогда как, с помо­щью како­го бело­го небес­но­го воин­ства уда­лось ей не под­пу­стить к себе и близ­ко вти­ра­ю­щи­е­ся в дове­рие при­лип­чи­вые мотив­чи­ки да куцые псев­до­эст­рад­ные одно­днев­ки (рав­но как и псев­до­на­род­ные хоро­во­ди­ки, впро­чем, кото­ры­ми, как ряже­ны­ми, до сих пор стыд­ли­во раз­бав­ля­ют у нас на ТВ офи­ци­аль­ные «пра­ви­тель­ствен­ные кон­цер­ты»)? Сопро­тив­ле­ние пош­ло­сти не пред­по­ла­га­ет, впро­чем, твор­че­ской закос­не­ло­сти. Смо­лья­ни­но­ва, напри­мер, вели­ко­леп­но поёт Вер­тин­ско­го, и даже, насколь­ко мне извест­но, Высоц­ко­го. Ей уда­ёт­ся сбли­зить тре­во­гу роман­ти­че­ски-инди­ви­ду­аль­но­го «я» город­ско­го роман­са с искон­но-народ­ным собор­ным мировосприятием.

Тут важен и лич­ный при­мер: ока­зы­ва­ет­ся, мож­но оста­вать­ся собой и быть вос­тре­бо­ван­ным, мож­но, подоб­но бла­го­род­ным метал­лам, не под­да­вать­ся воз­дей­ствию извне. Смо­лья­ни­но­ва нико­му не про­ти­во­сто­ит, не вхо­дит не в какие про­ти­во­бор­ству­ю­щие на ниве куль­ту­ры или не дай Бог поли­ти­ки груп­пы. Но сила сопро­тив­ля­е­мо­сти худо­же­ствен­но­го мате­ри­а­ла в её твор­че­стве – колос­саль­ная! Какой же для это­го дол­жен быть глу­бо­кий внут­рен­ний мир… Вер­но, и пере­ду­мать мно­гое при­шлось, и поис­кать клю­чи к озам­ко­ван­ным вре­ме­нем, забы­тым пес­ням, и встре­чи пере­жить судь­бо­нос­ные, как, напри­мер, с кре­стьян­ской певи­цей – хра­ни­тель­ни­цей народ­ной песен­ной куль­ту­ры Оль­гой Сер­ге­е­вой. Оль­га Федо­се­ев­на, как все­гда под­чёр­ки­ва­ет Смо­лья­ни­но­ва, пере­вер­ну­ла её лич­ност­ное пред­став­ле­ние о мире, о твор­че­стве, о люб­ви и вере. О том, что такое по есте­ству сво­е­му народ­ная пес­ня. И пото­му вопрос о настав­ни­че­стве в искус­стве – неслучаен.

– Учить – зна­чит жерт­во­вать. А тще­слав­ный чело­век жерт­во­вать не смо­жет, это пра­во нуж­но ещё заслу­жить. Чело­век твор­че­ский под­вер­га­ет­ся иску­ше­нию тще­сла­ви­ем чаще, чем кто бы то ни был. Жерт­вен­ность не ужи­ва­ет­ся рядом с гор­ды­ней, и истин­ные учи­те­ля порой быва­ют тай­ны­ми людь­ми – мало кто зна­ет, слы­шит о них. Мало кто уме­ет оце­нить их при жиз­ни. Учи­тель­ство – дар… Вот тот же Вик­тор Абро­си­мо­вич Титов, кото­ро­му в этом году мог­ло бы испол­нить­ся семь­де­сят пять, был, в моём пред­став­ле­нии, насто­я­щим настав­ни­ком. Он ведь и филь­ма­ми сво­и­ми мно­го­му учил зри­те­ля – учил думать, видеть кра­со­ту Божье­го мира, слы­шать гар­мо­нию. Он учил любить чело­ве­ка. Оль­га Федо­се­ев­на Сер­ге­е­ва – тоже для меня Учи­тель с боль­шой бук­вы… Пони­ма­е­те, мож­но най­ти свою, так ска­зать, шко­лу в искус­стве, про­дви­гать её, раз­ви­вать, но мало кого по-насто­я­ще­му научить чему-то, то есть не зажечь ничье­го серд­ца по боль­шо­му счё­ту. А мож­но где-то в дали от «маги­страль­ных линий» упря­мо, день ото дня, гнуть свою линию и про­то­рить новую доро­гу. К тому же худож­ник мно­го­му учит­ся сам, наедине с собой и вре­ме­нем. Чему важ­нее все­го научить­ся в музы­ке? Гово­рить прав­ду. И в жиз­ни, и в искус­стве важ­нее все­го прав­да… Сего­дня вот высту­пать мне помо­гал сын – Свя­то­слав Смо­лья­ни­нов (Свя­то­слав про­сто бле­стя­ще играл на гита­ре – И. П.) В этом мире нуж­но, что­бы был рядом с тобой сото­ва­рищ, близ­кий тебе чело­век. Чело­век, тебя пони­ма­ю­щий. Мы с ним, быва­ет, тоже учим­ся друг у друга…

Ах, печаль­ный юрьев­ский коло­коль­чик, чуть дрог­нув­ший на веко­вом пору­бе­жье и погас­ший, было, во тьме исто­ри­че­ских сло­мов! Какую прав­ду рас­ска­зы­ва­ешь ты нам, спа­сён­ный из забве­ния свет­лым даром Евге­нии Смо­лья­ни­но­вой, чему учишь сво­им нездеш­ним «динь-динь-динь», о чём у нас спрашиваешь…

В лун­ном сия­нье ран­ней весною

Пом­нишь ли встре­чи, друг мой, с тобою?..

Что зна­чит, петь так, как поёт Евге­ния Смо­лья­ни­но­ва? Зна­чит – изме­нять саму исто­рию. Зна­чит – испол­нять своё пред­на­зна­че­ние в зем­ной юдо­ли. Зна­чит – видеть свет­лую сто­ро­ну и вести к ней вни­ма­ю­щих. Зна­чит… Да раз­ве выска­жешь спол­на, что на серд­це? Раз­ве объ­яс­нишь, поче­му оно вдруг пада­ет, а потом под­ни­ма­ет­ся на жаво­рон­ко­вую высо­ту? Поче­му, Евге­ния Валерьевна?

Поис­ти­не народ­ный талант певи­цы не раз отме­чал­ся бла­го­род­ны­ми награ­да­ми. Напри­мер, орде­ном свя­той кня­ги­ни Оль­ги Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви и орде­ном «Тор­же­ство Пра­во­сла­вия», пре­ми­ей «Наци­о­наль­ное Досто­я­ние Рос­сии» Меж­ду­на­род­но­го Бла­го­тво­ри­тель­но­го Фон­да «Меце­на­ты Сто­ле­тия». Но теперь немно­го о дру­гом при­зна­нии – хотя всё о том же, конеч­но. Недав­но был сви­де­те­лем, как в жер­ле гро­мы­ха­ю­ще­го на уха­бах марш­рут­но­го так­си уста­лые и как бы оста­но­вив­ши­е­ся взгля­дом после рабо­че­го дня люди под­ня­ли голо­вы, заслы­шав слу­чай­но про­бив­ший­ся сквозь заму­со­рен­ный, засо­рён­ный пусто­сло­ви­ем и пусто­го­ло­си­ем эфир сереб­ря­ный родник.

Пела Евге­ния Смо­лья­ни­но­ва. Жен­щи­на с сире­нью в руках, в набро­шен­ном на пле­чи плат­ке со стёр­тым, едва раз­ли­чи­мым узо­ром, не отры­ва­ясь от запы­лён­но­го окош­ка, про­шеп­та­ла: «Гос­по­ди, какой голос!..»