Семейная история

Дво­ю­род­но­го деда хоро­ни­ли в закры­том гро­бу. Об этом жар­ко шеп­та­лись скуд­ные гости похо­рон и осо­бен­но две быв­ших его жены и неожи­дан­ная вдо­ва – все дума­ли, он тогда раз­вел­ся, а он не раз­вел­ся, про­сто разо­шлись, и все. Разъ­е­ха­лись – она в кур­мы­ши за пло­ща­дью Киро­ва, а он как раз-то один и остал­ся в квар­ти­ре, что ему пода­ри­ла любя­щая сест­ра на сва­дьбу. Моя баб­ка. Так что дво­ю­род­ный дед жени­хом был вид­ным — потол­ки три сорок, сани­тар­ные при­бо­ры родом из Чехии, кафель­ная плит­ка того же сла­вян­ско­го про­ис­хож­де­ния. Баб­ка меч­та­ла, что­бы ее млад­ший брат, битый судь­бой, нашел свое нелег­кое сча­стье мало­пью­ще­го чело­ве­ка, вот и воз­ник­ла зубо­вра­чеб­ная Надеж­да с про­фес­си­о­наль­но под­стри­жен­ны­ми ногтями.

Надеж­да была само­сто­я­тель­ная, воле­вая, дер­жа­ла спи­ну и стро­го гово­ри­ла. В день зна­ком­ства с баб­кой она появи­лась в мохе­ро­вом бере­те, при­кры­ва­ю­щим заго­ре­лый лоб, лов­ко стя­ну­ла обе кожа­ные пер­чат­ки с креп­ких ладо­ней и оглу­ши­тель­но хруст­ну­ла паль­ца­ми. Имен­но в такие руки, натре­ни­ро­ван­ные на мно­гих раз­зяв­лен­ных ртах, бабуш­ка хоте­ла пере­ло­жить забо­ты о бра­те и его стар­че­ской судьбе.

Одна­ко нераз­ре­ши­мой про­бле­мой их супру­же­ства ста­ла отвра­ти­тель­ная при­выч­ка моло­дой жены ста­вить при мой­ке кастрюли и про­чую посу­ду в рако­ви­ну. Дво­ю­род­ный дед такое попра­ние основ тер­пел дол­го и сто­и­че­ски, око­ло пары недель, затем ука­зал избран­ни­це на вопи­ю­щие недо­стат­ки, при­со­во­ку­пив в речи, что она и обувь моет не сра­зу по при­хо­ду домой, а спу­стя доволь­но-таки про­тя­жен­ное вре­мя, за кото­рое вре­мя обувь пор­тит­ся от улич­ной вла­ги. Так что тре­тий его брак с само­сто­я­тель­ной жен­щи­ной-сто­ма­то­ло­гом ока­зал­ся самым недол­гим, но теперь она гор­до погля­ды­ва­ла на наперст­ниц-неудач­ниц из наня­то­го так­си, не умея миг­нуть гла­зом – сто­ма­то­ло­ги­че­ская вдо­ва ока­за­лась пара­ли­зо­ван­ной после инсуль­та имен­но на ту сто­ро­ну лица, что мог­ла высу­нуть в окно. Неми­га­ю­щий глаз зиял чер­ной ворон­кой, пугая пры­га­ю­щих вдаль от кош­ма­ра провожающих.

Четы­ре дня сидел у рас­ка­лен­ной бата­реи, — повто­ря­ла и повто­ря­ла сосед­ка по дому, ста­рая еврей­ка в вин­таж­ных бигу­ди с пере­кру­чен­ны­ми серы­ми резин­ка­ми; дом бы в свое вре­мя непро­стым, квар­ти­ры там полу­ча­ли люди опре­де­лен­ных и выда­ю­щих качеств, дво­ю­род­ный дед, кста­ти, и не получал.

Четы­ре дня! – про­сто уже захо­ди­лась носи­тель­ни­ца бигу­ди, — это ж надо, нача­ло октяб­ря, а так шпа­рят. Шпа­рят, гово­рю, а потом счет выка­ты­ва­ют, пла­ти­те, милая моя, за наше пре­крас­ное отоп­ле­ние, от кото­ро­го тру­пы зеле­не­ют и лопа­ют­ся. Зеле­не­ют и лопа­ют­ся! – про­из­нес­ла она не без удо­воль­ствия той вне­зап­ном сме­ной усто­яв­ших­ся риту­а­лов, когда вот такое про­ис­ше­ствие может заста­вить чело­ве­ка утром мах­нуть коньяку.

А в чем он одет-то был, — как-то лег­ко, по-дет­ски поин­те­ре­со­ва­лась дру­гая сосед­ка, — в сво­ей вяза­ной коф­те, что ль. Это не коф­та была, а позор, там лок­ти нару­жу и подол зага­жен, в дерь­ме весь. В жид­ком, — уточ­ни­ла через паузу.

Так отку­да же у него дру­гая одеж­да, — заве­ре­ща­ла худая, как засов, ста­ру­ха в под­оде­яль­ни­ке с оде­я­лом внут­ри, — они же все ее сожгли.

Одеж­ду сожгли, труп позе­ле­нел и лоп­нул, — фило­со­фич­но закон­чи­ла в бигу­ди, хлеб­нув из достой­ной фляжки.

Она гнев­но посмот­ре­ла на мест­ных род­ствен­ни­ков дво­ю­род­но­го деда, кото­рые род­ствен­ни­ки дол­гие годы вое­ва­ли с покой­ным за все. У них был гра­фик поль­зо­ва­ния убор­ной, а если что не так, то невест­ка сова­ла ему под дверь ершик в экс­кре­мен­тах, а то и рисо­ва­ла какую кар­тин­ку попро­ще. На тему вой­ны. Пре­об­ла­да­ли бом­бы. Теперь вое­вать не придется.

Зеле­ный и на самом деле лоп­нув­ший труп видел млад­ший сын покой­но­го, да и то сугу­бо изда­ли, насколь­ко поз­во­ля­ла рос­кош­ная пла­ни­ров­ка когда-то бога­той и даже бар­ствен­ной ста­лин­ской квар­ти­ры. Сей­час далее поро­га с выно­шен­ным ков­ри­ком жест­ко­го вор­са никто не казал носа, и это было как раз понят­но. Запах сто­ял. Был незыб­лем. Он погло­щал. Про­гло­тил, напри­мер, серое небо и начи­на­ю­щий­ся дождь.

Даже вокруг того само­го закры­то­го гро­ба, нищен­ски выстав­лен­но­го на раз­но­маст­ные табу­ре­ты поверх огром­ной лужи, в кото­рой пла­ва­ли-кувыр­ка­лись скру­чен­ные жел­тые листья и мок­рые окур­ки в тон, даже здесь нель­зя было нор­маль­но вдох­нуть, не при­кры­вая носа пла­точ­ка­ми, в меру одно­ра­зо­вы­ми. Дво­ю­род­ный дед, за чет­вер­ную пла­ту пере­оде­тый оша­лев­шим баль­за­ми­ров­щи­ком, плот­но увя­зал­ся в кокон запа­ха, в самое его серд­це, чет­ве­ро суток у же мерт­вое. На гро­бо­вой крыш­ке пры­гал жир­ный воро­бей, под­твер­ждая мысль о сво­ей всеядности.

Поеха­ли, что ли, ска­зал млад­ший сын, вро­де бы какой-то фото­граф, или худож­ник-деко­ра­тор из тех, кто раз за разом пере­кра­ши­ва­ет свою же маз­ню на тему цир­ка пинг­ви­нят на льду или огнен­но­го шоу в хру­сталь­ной сфе­ре с ныря­ю­щим мальчиком.

Поеха­ли, что ли, повто­ри­ла за ним его юная жена, вся пере­вя­зан­ная пухо­вым плат­ком вро­де орен­бург­ско­го, слов­но нача­лась оте­че­ствен­ная вой­на и вода толь­ко жен­щи­нам и пуле­ме­там. Похо­ро­нить све­к­ра не тер­пе­лось и ей.

Как поеха­ли? Куда поеха­ли? – вспо­ло­ши­лась пер­вая жена усоп­ше­го, кру­тоб­ро­вая укра­ин­ка с гла­за­ми когда-то ярко-виш­не­вы­ми, но сей­час уже съе­ден­ны­ми напо­ло­ви­ну. – А речь? А поми­наль­ная речь? Вы что?

Пер­вая жена спе­ци­аль­но при­е­ха­ла из Кие­ва, сто­я­ла под­бо­че­нясь и бди­тель­но сле­ди­ла за соблю­де­ни­ем каких-то псев­до­пра­во­слав­ных тра­ди­ций, сочи­нен­ных ей самой. Ско­рее все­го, она счи­та­ла себя не пона­слыш­ке мате­рью горо­дов рус­ских, и про­сто испол­ня­ла свой долг. Напри­мер, она посла­ла ту самую сосед­ку в бигу­ди за самой деше­вой кара­ме­лью в мага­зин и теперь швы­ря­ла эту кара­мель в лицо и рас­то­пы­рен­ные от неожи­дан­но­сти руки про­бе­гав­шим детям. И речь над гро­бом, по ее поня­ти­ям, долж­на состо­ять­ся, быть про­дол­жи­тель­ной и всех устро­ить. Рядом с пер­вой женой сто­я­ла стар­шая дедо­ва дочь. Жен­щи­ны были неот­ли­чи­мы. Раз­ве что усы млад­шая еще уда­ля­ла воском.

Ннуу, — ска­зал млад­ший сын, смор­щив свое лицо, и без того всю жизнь достав­ляв­шее ему непри­ят­но­сти. – Какая, в прин­ци­пе, речь. Вре­мя, типа, тянем.

Млад­ше­го сын дво­ю­род­ный дед родил вовсе не от кру­тоб­ро­вой виш­не­гла­зой укра­ин­ки, мате­ри рус­ских горо­дов. Млад­ший сын появил­ся на свет от вто­ро­го дедо­во­го бра­ка. Вто­рая жена, Нон­ка, кру­ти­лась тут же, и на похо­ро­нах, и в более гло­баль­ном жиз­нен­но­го смыс­ле – когда-то дав­но рабо­та­ла пода­валь­щи­цей в офи­цер­ской сто­ло­вой, где дед съе­дал поло­жен­ные ему щи с мясом и жар­кое по-гусар­ски. Имя Нон­ка под­хо­ди­ло ей иде­аль­но — как хри­зан­те­мы отцвет­ше­му салу, золо­той клю­чик – камор­ки­ной две­ри, и исполь­зо­ван­ный ват­ный диск помой­но­му вед­ру. Она была хоро­жо сло­же­на, воло­сы взби­ва­ла буд­то вен­чи­ком для яиц, и цвет они име­ли идентичный.

Куда девал­ся после дав­них собы­тий Нон­кин муж, оста­лось неиз­вест­ным, но он не пре­сле­до­вал влюб­лен­ных, акку­рат­но выпла­чи­вал али­мен­ты и, воз­мож­но, тоже уже умер. Нон­ки­ны дети ока­за­лись в какой-то мере про­блем­ны­ми – стар­ший маль­чик как-то тихо хули­га­нил и выта­чи­вал на ска­мей­ках сва­сти­ку, но без фана­тиз­ма; млад­шая девоч­ка боле­ла ДЦП. Фор­ма забо­ле­ва­ния была нетя­же­лая, не такая тяже­лая, как если на лавоч­ку выкла­ды­ва­ют скре­же­щу­щее дитя, согну­тое навсе­гда злым узлом. Про­сто у девоч­ки пло­хо дви­га­лась нож­ка и совсем не дви­га­лась руч­ка. К этой девоч­ке, Ироч­ке, дед осо­бен­но при­вя­зал­ся: тас­кал­ся с ней по боль­ни­цам, сана­то­ри­ям, цен­трам реа­би­ли­та­ции, кли­ни­кам, где выпро­сил, выси­дел, вымо­лил необ­хо­ди­мые опе­ра­ции для руч­ки и для нож­ки. Ироч­ка рос­ла счаст­ли­вым ребен­ком, мно­го улы­ба­лась, была акку­рат­ной. Имен­но ей баб­ка пору­ча­ла выца­ра­па­вать парад­ные ножи-вил­ки из тем­но-корич­не­вых масив­ных коро­бов-набо­ров с мини­а­тюр­ны­ми крю­чоч­ка­ми с длин­но­го бока. В каж­дой шел­ко­вой рако­вине таи­лась то потем­нев­шая чай­ная лож­ка, то ярко-кра­си­вая длин­но­зу­бая вилка.

По совет­ским мер­кам дед был состо­я­тель­ным чело­ве­ком – он постро­ил хоро­ший коопе­ра­тив, три ком­на­ты, какой-то белый ковер вор­сом выше щико­лот­ки вспо­ми­на­ет­ся. Мод­ная стен­ка «тау­эр» с реше­точ­ка­ми, два теле­ви­зо­ра, даже чуть не три. Дед рабо­тал сапож­ни­ком. Нет, дед – рабо­тал Сапож­ни­ком. Он не при­вле­кал­ся к пло­хо опла­чи­ва­е­мо­му и непри­стиж­но­му делу под­би­ва­ния каб­лу­ков; он – тво­рил. Каж­дую пару он зате­вал в голо­ве, потом кро­ил на бума­ге, стро­ил. Мело­чей не суще­ство­ва­ло – выши­тый дубо­вый листок, косич­ка из кож трех цве­тов. Удоб­ство колод­ки – для посто­ян­ных заказ­чи­ков име­лись лич­ные, на них тача­лись сапо­ги, босо­нож­ки и туфли «на выход». Каж­дую пару он огла­жи­вал, чуть не цело­вал, если пони­мать толк в эро­ти­ке, это было самое то.

Дед счи­тал­ся «цехо­ви­ком», навер­ное. Пла­тил «долю малую», или что там пола­га­лась еще до всех милен­ков-реке­ти­ров и бан­ди­тов на «вось­мер­ках». Это мы еще не подъ­е­ха­ли к девя­но­стым, это мы еще копо­ши­лись в похо­ро­нах Брежнева.

Счи­та­лось, что мы, дети – Нон­ки­ны маль­чик, девоч­ка и я – пре­крас­но можем играть вме­сте, несмот­ря на раз­ни­цу в воз­расте, кото­рая меж детьми вдруг ста­ла осо­бен­но замет­ной с появ­ле­ни­ем новень­ко­го дедо­ва мла­ден­ца. Нон­ка роди­ла не то что­бы в совсем уже зре­лом воз­расте, но под сорок ей было. Маль­чик родил­ся некра­си­вым настоль­ко, что об этом гово­ри­ли вслух. Эллипс его голо­вы казал­ся при­леп­лен­ным к шее буд­то бы не самым сво­им узким местом, а широ­ким и в дру­гую сто­ро­ну. Руки-ноги непри­ят­но тем­не­ли в отли­чие от бело­го худо­го тель­ца. Назва­ли – Андрей. Андрей рос клас­си­че­ским злым маль­чи­ком. Он тира­нил сест­ру, пако­стил бра­ту, ябед­ни­чал всем на всех. Раз­гро­мил рос­кош­ней­шее немец­кое лото на зве­ри­ную тему: с бело­снеж­но глад­ких малень­ких плот­ных кар­то­чек таин­ствен­но щури­лись рыси и пры­га­ли неве­до­мые туш­ка­ны. Более устой­чи­вым шах­ма­там тоже попа­ло как сле­ду­ет: Андрей кро­пот­ли­во грыз каж­дую фигу­ру, пока не оста­вил без голов всех. Даже сло­ну не повез­ло, хотя каза­лось бы.

Встре­ча­лись мы часто: обя­за­тель­ный и глав­ней­ший празд­ник бабуш­кин день рож­де­ния, чер­то­ва уйма дет­ских име­нин, пер­вое мая, поход на салют, и так далее, вось­мое мар­та, мимо­зы. Чаще все­го встре­чи про­ис­хо­ди­ли на бабуш­ки­ной тер­ри­то­рии, в той самой ста­лин­ке с потол­ка­ми три сорок и дву­мя вида­ми пода­чи горя­чей воды – хочешь, из общей тру­бы, а хочешь – грей чрез колон­ку. Бабуш­ка соору­жа­ла стол; стол ломил­ся. На сто­ле было все. Одна­жды она взвол­но­ван­но ска­за­ла подру­ге из близ­ко­го кру­га: вооб­ра­зи, в этот раз мы оста­лись без мяса кри­ля! Подру­га при­кры­ла лицо рука­ми и выдох­ну­ла: хоро­шо, хоть Рудольф Евсе­е­вич не при­дет. Корон­ным блю­дом пода­вал­ся сло­е­ный мяс­ной пирог, соча­щий­ся жир­ным соком; пирог ком­плек­то­вал­ся бульо­ном в пра­виль­ных супо­вых круж­ках. Китай­ский фар­фор на 24 пер­со­ны, на тарел­ках спле­та­лись тяже­лые ело­вые вет­ви. Н а чаш­ках соблаз­ни­тель­но вытя­ги­ва­ли пол­но­ва­тые лодыж­ки немец­кие мадон­ны из сер­ви­за. В доме кури­ли на лест­нич­ной клет­ке, и туда, через синие клу­бы дыма бабуш­ка объ­яв­ля­ла вели­ча­во: десерт! Торт все­гда был напо­ле­он, о рецеп­ту­ре кото­ро­го дамы с высо­ко выщи­пан­ны­ми бро­вя­ми агрес­сив­но спо­ри­ли. Шло время.

Вре­мя бес­страст­но вме­сти­ло в себя, что умер бабуш­кин муж, мой дедуш­ка. Моло­дой, пяти­де­ся­ти­лет­ний кра­си­вый мужик, азарт­но рабо­та­ю­щий, азарт­но управ­ля­ю­щий соб­ствен­ным авто­мо­би­лем, азарт­но пры­га­ю­щий по сту­пе­ням с косты­лем под мыш­кой в бар гости­ни­цы «Вол­га», что­бы про­пу­стить ста­кан­чик. К сло­ву, тоже умер в крес­ле, прав­да, про­си­дел там не более двух часов, тех самых, когда баб­ка эмо­ци­о­наль­но жало­ва­лась на пьян­ство деда сво­е­му сыну. Став­ши вдо­вой, бабуш­ка обре­ла допол­ни­тель­ное вели­чие. Она изго­то­ви­ла несколь­ко вари­ан­тов над­гроб­ных плит: бело­го мра­мо­ра, чер­но­го мра­мо­ра, и два вида с порт­ре­та­ми, выте­сан­ны­ми непо­сред­ствен­но в камне. У бабуш­ки нашлись новые заня­тия: она вдов­ство­ва­ла. Это плот­но зани­ма­ло ее утро, вечер и утро.

Так что вре­мя шло. Андрей был невы­сок, сутул, про­ныр­лив, мог ска­зать мате­ри: видел тво­е­го с дву­мя тел­ка­ми в ресто­ране; мог ска­зать отцу: твоя сно­ва вти­ха­ря хле­щет порт­вейн, посмот­ри, там, за спин­кой дива­на. Сест­ру назы­вал кри­во­руч­кой, драз­нил ее чуть вздра­ги­ва­ю­щую поход­ку, а когда стар­ше­му бра­ту зво­ни­ли девоч­ки, без запин­ки сооб­щал, что Сер­гей в туа­ле­те, он все­гда там надол­го, тре­щи­на пря­мой киш­ки, гемор­рой, дикий запор, не может про­срать­ся. Девоч­ки с горя­щи­ми от гад­ли­во­сти уша­ми бро­са­ли труб­ки, как в огонь.

Дво­ю­род­но­му деду было, в общем, напле­вать. С чего они раз­ве­лись с Нон­кой, я не знаю, нико­гда не инте­ре­со­ва­лась, хотя мог­ла бы лег­ко выспро­сить все у той же бабуш­ки, воз­му­щен­ной собы­ти­я­ми. Бабуш­ка всю жизнь счи­та­ла сво­ей семьей толь­ко вот это­го бра­та, хоть имел­ся вто­рой род­ной, и еще сына. Она коман­до­ва­ла их жен­щи­на­ми, мог­ла ска­зать про суп, с допу­стим, фри­ка­де­ля­ми: ну и что за гов­но тут всплы­ва­ет; про юбку, любов­но под­ши­тую невест­кой: строч­ка, как бык наси­кал. Нон­ку в пери­од раз­во­да она любов­но и без вся­ких око­лич­но­стей назы­ва­ла бля­дью, актив­но участ­во­ва­ла в раз­де­ле дедо­ва иму­ще­ства, отсу­див ему тем­но­ва­тую однуш­ку в спаль­ном рай­оне, зато боль­шой пло­ща­ди. Дед стал там холо­стяц­ки обос­но­вы­вать­ся вро­де бы, но тут как раз и нари­со­ва­лась сто­ма­то­ло­ги­че­ская неве­ста, в бере­те и с ногтями.

Бабуш­ка реши­ла, что моло­дым нужен про­стор. Тай­но от иных чле­нов семьи она совер­ши­ла род­ствен­ный обмен – себя в тем­но­ва­тую однуш­ку, бра­та с зуб­ным вра­чом – в бар­ствен­но запу­щен­ные хоро­мы с потол­ка­ми, пар­ке­та­ми, вида­ми на Вол­гу и достой­ны­ми сосе­дя­ми: про­фес­сор меди­ци­ны Род­кин и компания.

Нон­ка же в резуль­та­те раз­во­да силь­но выиг­ра­ла во всем – за какие-то чуть не пять­сот руб­лей она при­об­ре­ла забро­шен­ную шня­гу на окра­ине дерев­ни Куба­рев­ка, и вот в этом доме зате­я­ла соба­чий питом­ник, сей­час очень зна­ме­ни­тый. Кого-то она раз­во­дит не боль­но круп­но­го – так­сы, чихуа-хуа, шпи­цы и кто-то еще, мел­кий и пры­гу­чий. Выгля­дит хоро­шо. Стар­шие дети уеха­ли с ней, а вот млад­ший, злой Андрей, остал­ся с дедом. Ну, со сво­им отцом, то есть. Может быть, его беси­ла тер­ри­то­ри­аль­ная уда­лен­ность Куба­рев­ки от циви­ли­за­ции, а может быть решил раз­ру­шить све­же­вы­пе­чен­ный отцов брак изнут­ри. Или про­ще – Андрей ниче­го не решал. Жил, как жил.

Общать­ся мы прак­ти­че­ски пере­ста­ли. Мой отец силь­но оби­дел­ся на бабуш­ку, соб­ствен­ную мать, что та так рас­по­ря­ди­лась квар­ти­рой, полу­чен­ной в свое вре­мя дедом, глав­ным инже­не­ром круп­но­го тре­ста. Отец счи­тал, что квар­ти­ра долж­на достать­ся пря­мым наслед­ни­кам – напри­мер, мне. Мне было 12 лет, и я ниче­го не счи­та­ла, ну кро­ме того, что в новую бабуш­ки­ну квар­ти­ру при­хо­ди­лось дол­го доби­рать­ся, и там посто­ян­но что-то не то было с сан­тех­ни­кой – под­те­ка­ло, мок­ло и тд, вспу­хал лино­ле­ум страш­ны­ми, каки­ми-то клад­би­щен­ски­ми про­ру­бя­ми. Бабуш­ка из цари­цы пре­вра­ти­лась вне­зап­но в ста­руш­ку, и ее мод­ные, соб­ствен­но­руч­но сши­тые голов­ные убо­ры заме­ни­лись плат­ком, завя­зан­ном про­сто, по-русски.

Плат­ки сме­ни­ли свет на чер­ный, когда умер мой отец.

Четы­ре дня на сту­ле, — сосед­ка в бигу­ди вновь вспом­ни­ла о сво­их цере­мо­ни­аль­ных обя­зан­но­стях, — четы­ре дня на сту­ле, это ж не каж­дый же и уси­дит, если поду­мать, целых четы­ре, что­бы тебя к кон­цу вто­ро­го не рас­та­щи­ло по сте­нам, гос­по­ди про­сти, и потол­ку, три сорок ведь у нас.

И тут все эти глу­по­сти с потол­ка­ми пра­виль­ным и живым кри­ком рас­тре­па­ла по хоро­ше­му ведом­ствен­но­му любо­пут­но­му дво­ру та самая Ироч­ка, девоч­ка с руч­кой и нож­кой, теперь уже взрос­лая жен­щи­на и мать взрос­ло­го сына. Пап­ка! – кри­ча­ла она. – Пап­ка! Пап­ка! Пап­ка! Пап­ка! Ста­ру­ха под­нес­ла ей конья­ка, как само­го дорогого.

А гроб мер­но пока­чи­вал­ся на хлип­кие табу­рет­ках, буд­то и вправ­ду уже отплы­вал, и было запла­че­но Харо­ну быв­ши­ми боль­ши­ми дедо­вы­ми день­га­ми, и пле­вать уже на четы­ре для у горя­чей бата­реи, хоть я не пред­став­ляю, како­во это: четы­ре для зло­му маль­чи­ку Андрею и его увя­зан­ной в пух жене при­ню­хи­вать­ся из кух­ни, что такое, что за запах, буд­то бы мышь сдох­ла. Отку­да у нас мыши, это такой дом, его на сто лет от моли и мышей обра­ба­ты­ва­ли, ну что же за вонь! вонь! ведь невоз­мож­но же! При­го­ва­ри­вать, отво­ра­чи­вать­ся от плот­но закры­той, две­ри в каби­нет деда, четы­ре дня, гос­по­ди, четы­ре дня.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.