Отмороженные

Я не сра­зу поня­ла, что обмо­ро­зи­ла ноги. Сна­ча­ла я дума­ла, что ноги про­сто замерз­ли, и что сей­час всё прой­дет, ведь я уже сижу в теп­ле, кру­гом шер­стя­ные нос­ки, оде­я­ла и горя­чий чай. Но ниче­го не про­шло, а утром, с при­стра­сти­ем осмот­рев ступ­ни, я обна­ру­жи­ла пузы­ри. Изнан­ка паль­цев была затей­ли­во покры­та ими, белы­ми, налив­ны­ми, отвра­ти­тель­ны­ми. Тьфу, ска­за­ла я с отвра­ще­ни­ем, вы бы тоже сказали.

Отмо­ро­жен­ным доро­га не в травм­пункт, но в 17 хирур­ги­че­ское отде­ле­ние самар­ской боль­ни­цы им. Пиро­го­ва, попро­сту гово­ря — в гной­ную хирур­гию. В основ­ном там люди лежат в кори­до­рах, у них чер­ные-чер­ные ноги, зеле­ные-зеле­ные лица и они тихо-тихо сто­нут. Хоро­шо, что я зара­нее не зна­ла подроб­но­стей, и для нача­ла толк­ну­ла дверь в травм­пункт; рядом кури­ли мед­сест­ры в ват­ни­ках на спецодежду.

- Нару­ша­ем, Смир­но­ва? Нару­ша­ем, Пет­ро­ва? – весе­ло спро­сил их рос­лый трав­ма­то­лог с рыже­ва­той щети­ной на доб­ром лице. Трав­ма­то­лог нес какие-то метал­ли­че­ские инстру­мен­ты, пред­на­зна­чен­ные, види­мо, для нани­зы­ва­ния сло­ман­ных конечностей.

Смир­но­ва с Пет­ро­вой рас­сме­я­лись, и было вид­но, как им при­я­тен и трав­ма­то­лог, и его шут­ка, и даже жут­кие метал­ли­че­ские шту­ки в его руках. В неболь­шом трав­ма-пред­бан­ни­ке копо­ши­лись в сум­ке две таджич­ки, метя пол наци­о­наль­ны­ми одеж­да­ми. Они бур­но гово­ри­ли род­ной речью, ино­гда встав­ляя рус­ское «пере­лом руки». То ли у таджи­ков так креп­ки кости, что сло­во пере­лом им как тако­вое не нуж­но, то ли это для таджик­ско­го уха зву­чит как музы­ка: пере­лом руки.

Соб­ствен­но в каби­не­те вра­ча было про­стор­но и радост­но. Врач оди­но­ко сидел за сто­лом и смот­рел в ноут­бук. На нем была хирур­ги­че­ская пижа­ма, изри­со­ван­ная мел­ки­ми сова­ми, правда.

- Мож­но или нель­зя? – спро­си­ла я.

- Ско­рее мож­но, — через пау­зу ска­зал врач в печали.

Тут в каби­нет вер­ну­лись таджич­ки и ска­за­ли: пере­лом руки.

Врач кив­нул таджич­кам. Пере­лом руки. Таджич­ки на вся­кий слу­чай оста­лись. Заме­ти­ла, что из их боль­шой сум­ки тор­чит пакет с раз­вес­ны­ми макаронами.

- А у меня, — ска­за­ла я даже слег­ка гор­де­ли­во, — обмо­ро­же­ние ног. Обеих.

- Аааа, — ожи­вил­ся врач, — это вам, сла­ва богу, не ко мне. Это вам в сем­на­дца­тое хирур­ги­че­ское, вход из при­ем­ни­ка, там скажут.

- Пере­лом руки, — ска­за­ли таджички.

В при­ем­ном покое, несколь­ко лет назад отре­мон­ти­ро­ван­ном в рам­ках модер­ни­за­ции и чего-то тако­го, беле­ли сту­лья, хоро­шень­кие, как яич­ки, и свер­кал зеле­ны­ми огня­ми тур­ни­кет, тур­ни­кет очень удо­бен, когда кого-нибудь везешь на катал­ке. Под­жа­рый охран­ник, по виду — воен­ный пен­си­о­нер, ярост­но рас­ка­чи­вал авто­мат по про­да­же бахил. Он тряс его смерт­ным боем, что­бы тот пере­стал маять­ся дурью и начал выпле­вы­вать бахи­лы в пузырь­ке. Авто­мат отка­зы­вал­ся. Этим были недо­воль­ны две жен­щи­ны, при­сев­шие на одну из двух пустых ката­лок. На тре­тьей кто-то лежал, с голо­вой под шер­стя­ным одеялом.

- Каж­дый день хожу, — ска­за­ла пер­вая жен­щи­на, — так каж­дый одно и то же. Что­бы эта дрянь рабо­та­ла, её тря­сут каж­дую мину­ту. Видан­ное ли дело.

- Ты, Све­та, — отве­ти­ла вто­рая, — луч­ше бы поис­ка­ла в ситу­а­ции позитив.

- Какой? – спро­си­ла первая.

- Что семья у тебя креп­кая, дети хоро­шие, — про­пе­ла вто­рая. Пер­вая зака­ти­ла глаза.

Я тоже при­сло­ни­лась к катал­ке, пото­му что ну ноги же, ну. Катал­ка, вих­ля­ясь, поеха­ла впе­ред и вле­во, столк­нув­шись с тол­стой меди­цин­ской сест­рой. Сест­ра нес­ла охап­ку доку­мен­тов меди­цин­ско­го вида, одно­вре­мен­но выкри­ки­вая через плечо:

- Не будет его! И зав­тра тоже не будет! У них дом взорвался!

Оста­но­вив катал­ку, добавила:

- Ну, не то что­бы взо­рвал­ся, но хоро­ше­го тоже мало.

- С обмо­ро­же­ни­ем, — спро­си­ла я, — куда бы мне.

- По кори­до­ру до сере­ди­ны, пятый этаж, 17 хирур­ги­че­ское отде­ле­ние, — на авто­ма­те про­та­ра­то­ри­ла меди­цин­ская сест­ра и про­дол­жи­ла выкри­ки­вать куда-то:

- Не жди­те, гово­рю! Нече­го здесь ждать!

- Хоро­шо ска­за­но, — отме­ти­ла непо­зи­тив­ная жен­щи­на на каталке.

А я пошла на пятый этаж — доволь­но слож­ная зада­ча, учи­ты­вая пузы­ри. В пер­вый по ходу лифт меня не пусти­ла неопрят­ная слу­жи­тель­ни­ца боль­ни­цы в сером тол­стом хала­те и с пустой тележкой.

- Всех возить, — по-чер­но­мыр­дин­ски ска­за­ла она, — возил­ки не хватит.

Зато во вто­рой уда­лось попасть вме­сте с говор­ли­вой жен­щи­ной с пла­сты­рем на щеке.

- В сем­на­дца­тое, — дога­да­лась она, отме­тив нестрой­ность поход­ки, — насмот­ре­лась я на таких. Кому палец ампу­ти­ру­ют, кому по коле­но. Но не самое пло­хое, не самое. Вот некроз под­же­лу­доч­ной поху­же будет, а у моей све­кро­ви был цир­роз пече­ни, так она за день вед­ро наблёвывала.

Лифт ехал дол­го. На пятом эта­же было пло­хо. Пло­хо начи­на­лось сра­зу. Пятый пиро­гов­ский этаж, судя по все­му, не ремон­ти­ро­ва­ли в про­цес­се модер­ни­за­ции, пото­му что при­ем­ный покой – он у всех на виду, там и сту­лья-яич­ки, там и тур­ни­кет. А кто уви­дит хирур­ги­че­ские отде­ле­ния, кро­ме боль­ных, дошед­ших до края, и их род­ствен­ни­ков, тоже от края недалеких.

Выщерб­лен­ный пол в кори­до­ре плот­но застав­лен: вот пост, где тол­пят­ся сест­ры, вот катал­ки, вот кро­ва­ти с паци­ен­та­ми, каж­дый под­клю­чен к капель­ни­це. Паци­ен­тов в кори­до­ре боль­ше, чем в пала­тах. Или так про­сто кажет­ся; за каж­дым углом под­сте­ре­га­ет кой­ка с телом, выло­жен­ным чаще все­го на спи­ну. Мар­ле­вые повяз­ки, пят­на йода и кро­ви, тоже рыжей. Густой запах боли, вер­ми­ше­ле­во­го супа и чего-то дез­ин­фи­ци­ру­ю­ще­го с хлором.

Док­тор в рас­пах­ну­том хала­те стро­го спра­ши­ва­ет пост:

- Так, я не понял, поче­му Его­ро­ва еще не на РХПГ? Мне сни­зу звонили.

Про­зву­ча­ло так: эр-ха-пэ-гэ.

- Так она сбе­жа­ла, — отве­ча­ет бой­кая из сестер.

- Най­ти и обес­пе­чить! – велит док­тор, сест­ры шевелятся.

Ковы­ляю на самой быст­рой из доступ­ных мне ско­ро­стей, пото­му что страш­но. Слу­чай­но я знаю, что такое РХПГ – это когда после­до­ва­тель­но через рот, желу­док и две­на­дца­ти­перст­ную киш­ку засо­вы­ва­ют гиб­кий шланг с инстру­мен­том для извле­че­ния кам­ня из желч­ных путей, так что бег­лян­ку Его­ро­ву мож­но понять. Ковы­ляю с уско­ре­ни­ем, буд­то бы меня могут спо­кой­нень­ко при­нять за Его­ро­ву, уме­ло зафик­си­ро­вать на высо­ком сто­ле и пихать в рот шланги.

Одна из кро­ва­тей выстав­ле­на точ­но посе­ре­дине кори­до­ра. На ней, кро­ме паци­ен­та неопре­де­лен­но­го пола, сидят две пожи­лые жен­щи­ны. Собра­лись обе­дать: уча­сток тела паци­ен­та покры­ли клет­ча­той сал­фет­кой, раз­ло­же­на коп­че­ная кол­ба­са, сало, чер­ный хлеб. Сало исто­ча­ет запах убий­ствен­ной силы.

- У тебя, если что, фер­мен­ты с собой? – дело­ви­то спра­ши­ва­ет куд­ря­вая брюнетка.

- Я без мези­ма и но-шпы вооб­ще из дома не выхо­жу, — отве­ча­ет куд­ря­вая блондинка.

Паци­ент под оде­я­лом изда­ет звуки.

- А вы, мама, не дви­га­лись бы сей­час, — брю­нет­ка отку­сы­ва­ет от бутерброда.

Сем­на­дца­тое отде­ле­ние скры­ва­ет­ся за стек­лян­ной две­рью. Захо­дить туда не хочет­ся. Сем­на­дца­тое хирур­ги­че­ское неболь­шое, две­ри в пала­ты рас­пах­ну­ты, там сто­ят кро­ва­ти, на них вид­ны люди без оде­я­ла. В кори­до­рах тоже кро­ва­ти, и тоже люди. Их ноги и руки чер­ные. Так выгля­дит обмо­ро­же­ние чет­вер­той сте­пе­ни. Око­ло одно­го чело­ве­ка с чер­ны­ми нога­ми сто­ит жен­щи­на в хоро­шей нор­ко­вой шубе. Гово­рит в телефон:

- Нор­маль­но всё. В Пиро­гов­ке нашла. Как он? Да как обычно.

Две сест­ры под бес­пон­то­вым объ­яв­ле­ни­ем о каран­тине с 12 янва­ря по грип­пу обсуж­да­ют третью:

- Доста­ла всех сво­ей сереб­ря­ной сва­дьбой. Какая это, к чер­тям, сереб­ря­ная сва­дьба, если у ней мужик пятый год как к бабе на Псков­щи­ну уехал?

Ста­ру­ха с пере­бин­то­ван­ным коле­ном гры­зет пря­ник, макая его в пол­лит­ро­вую бан­ку с чаем. У ста­ри­ка в кори­дор­ном тупич­ке пере­бин­то­ва­ны обе руки и обе ноги, а под кро­ва­тью сто­ит бутыл­ка кефи­ра. Встре­ча­ют­ся люди зеле­ные. Чего они зеле­ные, я не знаю, навер­ное, печень. Или под­же­лу­доч­ная. Мне тут совер­шен­но не уют­но, как, разу­ме­ет­ся, и всем осталь­ным, но они не могут уйти, а я могу. Раз­во­ра­чи­ва­юсь. Уты­ка­юсь в доб­рую сестру.

- Обмо­ро­же­ние? Ног? Тре­тий день? — диа­гно­сти­ру­ет она, — это к заве­ду­ю­ще­му. Толь­ко к заведующему.

Вот, думаю с удо­воль­стви­ем, какой неч­ван­ли­вый заве­ду­ю­щий. Сам смот­рит ноги всех. Не отсы­ла­ет к уса­той фельд­ше­ри­це. Обя­за­на пови­дать тако­го при­ят­но­го руко­во­ди­те­ля. Заве­ду­ю­щий сидит за пись­мен­ным сто­лом в каби­не­те раз­ме­ром с ящик комо­да. Стол зава­лен бума­га­ми. Лежит апель­син. Про­сит задрать ногу ему на этот стол, пря­мо на бума­ги, гово­рю же, не брезг­ли­вый. Ощу­пы­ва­ет палец за паль­цем, задум­чи­во говорит:

- Ну а что, пре­крас­но! Прекрасно!

- Да? – уточ­няю на вся­кий слу­чай я.

- Да, — гово­рит заве­ду­ю­щий. И я ему сра­зу верю.

- Ложи­тесь к нам, поле­чим, — пред­ла­га­ет заве­ду­ю­щий, щеко­ча меня за пятку.

- Спа­си­бо, — гово­рю, хихи­кая, — не хоте­лось бы.

- А и пра­виль­но, — согла­ша­ет­ся заве­ду­ю­щий, — у нас и так перебор.

Рас­пи­сы­ва­ет лече­ние. Велит наблю­дать за пузы­ря­ми. И даже пас­пор­та не спра­ши­ва­ет. Не гово­ря о поли­се, кото­ро­го у меня все рав­но нет.

- Пузы­ри, — гово­рит, — сна­ча­ла пого­лу­бе­ют, а потом лоп­нут. Тогда, — гово­рит, — вы их сра­зу хлоргексидинчиком!

- Спа­си­бо, — ска­за­ла я. – Я вам сколь­ко-нибудь обязана?

- Вот еще, — ска­зал заве­ду­ю­щий. – Иди­те себе.

И я пошла. Мимо чер­ных чело­ве­ков, зеле­ных и рыжих от кро­ви и йода. Мимо доб­рой сест­ры, мимо каран­тин­но­го объ­яв­ле­ние, мимо под­клад­ных суден, белых кра­ше­ных две­рей, малых опе­ра­ци­он­ных, быст­рее, быст­рее, еще быст­рее, всё.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.