Цифры не кончаются никогда

Фами­лии не пом­ню. Если чест­но, я нико­гда и не знал его фами­лии. А потом, мы ведь и в памя­ти сво­ей обра­ща­ем­ся к нашим учи­те­лям по име­ни и отче­ству, для осо­бен­ных слу­ча­ев при­бе­ре­гая прозвища.

Имя и отче­ство были самы­ми обык­но­вен­ны­ми – Нико­лай Ива­но­вич. Да, слы­ша­лось тут нечто осно­ва­тель­ное, устой­чи­вое, нето­роп­ли­вое, может быть, даже ари­сто­кра­ти­че­ское. Но и толь­ко. А вот прозвище…

«Пого­ди­те, вот перей­дё­те в чет­вёр­тый, Носо­рог вам пока­жет, – пуга­ли нас, тре­тье­класс­ни­ков, ребя­та постар­ше. – Слышь, он линей­кой ка-ак даст, аж искры из глаз. И баг­ро­ве­ет от зло­сти. И боком так, боком на тебя идёт. Или в угол на целый урок… С Носо­ро­гом не заборзеешь!»

Пер­вые уро­ки мате­ма­ти­ки в чет­вёр­том клас­се я про­бо­лел. Но успел полу­чить от Носо­ро­га жир­ную «трой­ку» с дву­мя до невоз­мож­но­сти обид­ны­ми мину­са­ми за невер­но выпол­нен­ное домаш­нее зада­ние. Хоро­шо пом­ню ту тет­рад­ку, под­пи­сан­ную моей бабуш­кой. «Тет­радь для работ по ариф­ме­ти­ке…» – так напи­са­ла она по ста­рин­ке сво­им ров­ным тонень­ким почер­ком. Бабуш­ка всю жизнь была желез­но­до­рож­ни­цей, и в вой­ну на ней дер­жа­лась целая стан­ция, и её бук­вы кати­лись одна за дру­гой с ров­ным накло­ном. Я очень пере­жи­вал из-за неспра­вед­ли­вой, как мне каза­лось, оцен­ки. Но когда при­шёл в класс и впер­вые уви­дел Носо­ро­га, оби­да сра­зу же куда-то исчезла.

Он пока­зал­ся мне преж­де все­го боль­шим и доб­рым. Вяза­ная коф­та с янтар­ны­ми пуго­ви­ца­ми при­да­ва­ла все­му его обра­зу что-то домаш­нее, его тол­стые, как обыч­но быва­ет у щед­рых людей, губы слов­но бы гото­ви­лись к улыб­ке, а на паль­цах рук и на широ­ких ладо­нях беле­ли ост­ров­ки мела. Белый мел и огром­ные карие гла­за, кото­рые уме­ли смот­реть не моргая.

Ну и, конеч­но же, вну­ши­тель­ный нос с бла­го­род­ной гор­бин­кой, отку­да, веро­ят­но, и пошло про­зви­ще. Ведь про Ионе­ско мы ниче­го ещё не знали.

Когда он при­ни­мал­ся объ­яс­нять что-то важ­ное, когда вол­но­вал­ся или хотел поско­рее досту­чать­ся до нас, то его руки креп­ко сцеп­ля­лись, а боль­шие паль­цы начи­на­ли сво­е­го рода кру­го­вра­ще­ние, и чем ответ­ствен­нее насту­пал момент, чем важ­нее были сло­ва и слож­нее объ­яс­не­ния, тем быст­рее вра­ща­лись паль­цы, не оста­нав­ли­ва­ясь, не заде­вая друг дру­га и не воз­вра­ща­ясь вспять.

– Мате­ма­ти­ка – Коро­ле­ва наук! – вос­кли­цал Носорог.

И это рас­хо­жее, как я сей­час пони­маю, изре­че­ние зву­ча­ло в его устах таин­ствен­ным закли­на­ни­ем, а циф­ры, надев­шие мас­ки иксов и игре­ков, при­от­кры­ва­ли кра­е­шек сво­ей веч­ной сущ­но­сти. Сам же Нико­лай Ива­но­вич, будучи чело­ве­ком груз­ным и почти уже ста­рым, моло­до и сво­бод­но рас­прав­лял пле­чи. Чув­ство­ва­лось, чув­ство­ва­лось что-то очень неза­ви­си­мое в том, как про­из­но­сил он эту свою излюб­лен­ную фор­му­лу. И едва замет­ная лука­вин­ка появ­ля­лась в его пря­мом, нико­гда не бега­ю­щем и не от кого не пря­чу­щем­ся взгля­де. – Мате­ма­ти­ка – Коро­ле­ва наук!

Что там ни гово­ри, а Носо­рог был фигу­рой мифо­ло­ги­че­ской. Он откры­вал жур­нал, и в клас­се насту­па­ла уди­ви­тель­ная тиши­на, для­ща­я­ся, каза­лось, доль­ше про­длён­но­го дня, он с любо­вью и тре­пе­том гово­рил об урав­не­ни­ях, буд­то раз­ре­шая древ­нюю загад­ку о бес­чис­лен­ных звёз­дах на небе, и тогда, кажет­ся, даже гера­ни на окне счи­та­ли свои листоч­ки, он нико­гда не дер­жал в руках уны­лую шари­ко­вую руч­ку, отда­вая пред­по­чте­ние уже вышед­шей к той поре из педа­го­ги­че­ской моды перье­вой с фио­ле­то­вы­ми чернилами.

А как он рас­пи­сы­вал­ся! Носо­рог скло­нял­ся над днев­ни­ком, пару раз про­во­ра­чи­вал руч­ку в паль­цах, при­тра­ги­вал­ся пером к бума­ге и потом толь­ко свер­шал свой выве­рен­ней­ший росчерк. И в совер­шен­но нераз­бор­чи­вых завит­ках и лини­ях уга­ды­вал­ся вдруг зна­чок бес­ко­неч­но­сти. Такую рос­пись не сотрёшь, такой урок не забудешь.

И вот ещё что. Никто из уче­ни­ков нико­гда не видел Носо­ро­га вне шко­лы. Я, во вся­ком слу­чае, не могу даже пред­ста­вить, как Нико­лай Ива­но­вич ухо­дит домой или, наобо­рот, спе­шит на урок. Он был абсо­лют­но нераз­ры­вен со школь­ным миром, с каби­не­том мате­ма­ти­ки, с указ­кой и линей­кой, с лом­ким мел­ком, с силу­этом перье­вой руч­ки, при виде кото­рой, при­знать­ся, ред­ко кто из нас не вздра­ги­вал. Его удру­ча­ю­щие «двой­ки» сво­ра­чи­ва­лись бес­ко­неч­ны­ми лаби­рин­та­ми и сни­лись нам в страш­ных снах, а ред­кие акку­рат­нень­кие «пятер­ки» увен­чи­ва­лись изящ­ным завит­ком, напо­ми­на­ю­щим локон сидя­щей впе­ре­ди отличницы.

Это, кажет­ся, у Сап­ги­ра маль­чиш­ка-дво­еч­ник при­хо­дит после лет­них кани­кул в шко­лу и всё не может ото­рвать взгляд от косы бол­туш­ки-одно­класс­ни­цы, всё вды­ха­ет и вды­ха­ет сол­неч­ное теп­ло её волос. Он уже отвык за лето, он

…Ещё не надышался.

Вот и я, буд­то на гип­но­ти­че­ском сеан­се, делаю один глу­бо­кий вдох, вто­рой, тре­тий… И сно­ва дышу воз­ду­хом нашей шко­лы, сно­ва вижу её ста­рые кори­до­ры и лест­ни­цы, опять ощу­щаю зяб­кий холо­док её сквоз­ня­ков и жар её котель­ной. И при­слу­ши­ва­юсь к запа­хам и звукам.

Это, навер­ное, дре­вес­ная струж­ка. Так и есть – вла­де­ния тру­до­ви­ка, а по-наше­му – Само­дел­ки­на. Тру­до­вик был рыца­рем лоб­зи­ка и хала­та. Чело­век спо­кой­ный и, вер­нее все­го, отча­сти флег­ма­тич­ный, он выхо­дил из себя лишь в двух слу­ча­ях: если кто-нибудь забы­вал дома халат, то есть спе­цов­ку для заня­тий в мастер­ской, или ломал тонень­кую и каприз­ную пил­ку. Послед­нее дово­ди­лось мне про­де­лы­вать не одна­жды, и вся­кий раз учи­тель тру­да смот­рел на меня как на все­лен­ское недо­ра­зу­ме­ние. «Хал­ту­ра!» – гово­рил он вол­ну­ясь. Но вско­ре успо­ка­и­вал­ся и вновь начи­нал что-то выпи­ли­вать лоб­зи­ком, так и пою­щим в его гру­бо­ва­тых руках.

А это аква­рель, пла­сти­лин и едкие бели­ла. Тут оби­та­ет наш рисо­валь­щик. Рисо­ва­ние, надо ска­зать, было самым ужа­са­ю­щим по дис­ци­плине пред­ме­том, на кото­ром ино­гда лета­ли не толь­ко каран­да­ши и коро­боч­ки с крас­ка­ми, но даже и сту­лья. Пре­по­да­ва­те­ли рисо­ва­ния посто­ян­но сме­ня­ли друг дру­га и исче­за­ли из памя­ти, буд­то про­фи­ли, стёр­тые огрыз­ком резин­ки с аль­бом­но­го листа. Но один набро­сок всё же остал­ся. Рисо­валь­щи­ку – имен­но так он себя назы­вал – было лет пять­де­сят. Он очень мало гово­рил, не любил жестов и объ­яс­не­ний. Вер­нее, он всё объ­яс­нял при­ме­ром. Брал в руки каран­даш и про­во­дил на удив­ле­ние ров­ную линию – без вся­ких лине­ек! И мог одной непре­рыв­ной лини­ей изоб­ра­зить любой пред­мет. И оцен­ку тоже ста­вил нераз­рыв­ную – без еди­но­го уго­лыш­ка. Пого­ва­ри­ва­ли, что он оформ­лял кни­ги в Москве, что у рисо­валь­щи­ка были когда-то выстав­ки, но потом его бро­си­ла жена и он запил. И вер­но, в каби­не­те рисо­ва­ния име­лась малень­кая камор­ка для кра­сок, рамо­чек, доще­чек и вся­кой вето­ши, куда посре­ди уро­ка на мину­ту-дру­гую отлу­чал­ся, быва­ло, рисо­валь­щик. После от него начи­на­ло пах­нуть про­кис­ши­ми яго­да­ми, он добрел, рисо­вал в жур­на­ле нераз­рыв­ной плав­ной лини­ей хоро­шие отмет­ки, но сквозь мут­ную пово­ло­ку его глаз про­све­чи­ва­ла тос­ка разрыва.

Дух атла­сов и кон­тур­ных карт выда­ёт оби­тель гео­гра­фич­ки. Мы зва­ли меж собой её про­сто – Татья­на. Она зна­ла всё о полез­ных иско­па­е­мых, о мери­ди­а­нах и парал­ле­лях, о сто­ли­цах и кли­ма­ти­че­ских зонах. Уро­ки Татья­ны, впро­чем, вос­при­ни­ма­лись мной как те самые зале­жи руды или меди: извест­но, что где-то дале­ко и глу­бо­ко они есть, одна­ко потро­гать, почув­ство­вать их невоз­мож­но. Но одна­жды, во вре­мя поезд­ки на кар­тош­ку, в душ­ную июль­скую ночь она рас­ска­за­ла нам о звёзд­ном небе, и её голос слил­ся с неумолч­ной пес­ней цикад, и мы, зата­ив дыха­ние и под­няв голо­вы, уви­де­ли вдруг, как пре­кра­сен Лебедь, услы­ша­ли зву­ки далё­кой Лиры, испу­га­лись горя­щей почти на линии гори­зон­та тём­но-крас­ной звез­ды Анта­рес – гла­за Скорпиона…

Пару лет назад в Афга­ни­стане навсе­гда остал­ся смот­реть на южные звёз­ды её муж, но об этом мы узна­ли гораз­до позднее.

И гораз­до позд­нее я заду­мал­ся о тайне нашей шко­лы, кото­рая когда-то была цар­ской гим­на­зи­ей. Дух про­шло­го пря­тал­ся под рез­ны­ми чугун­ны­ми лест­ни­ца­ми, таин­ствен­но шур­шал стра­ни­ца­ми книг в биб­лио­те­ке, под­ни­мал­ся к ста­рин­ным высо­ким потол­кам с при­чуд­ли­вой леп­ни­ной и все­гда отсы­ре­ва­ю­щей шту­ка­тур­кой, скры­вал­ся в кроне гро­мад­но­го топо­ля. В школь­ных кори­до­рах жило эхо. Дре­мав­шее где-то в тём­ных под­соб­ках днём, к вече­ру оно ожи­ва­ло, потя­ги­ва­лось и при­ни­ма­лось повто­рять школь­ные уро­ки. А если было в осо­бен­но хоро­шем рас­по­ло­же­нии, то вспо­ми­на­ло голос мед­но­го коло­коль­чи­ка, кото­рый, ну зна­е­те, обыч­но кажет­ся таким гро­мад­ным в руках пер­во­кла­шек на послед­нем звонке.

Но насто­я­щее тес­ни­ло при­зра­ки было­го, ста­рую шко­лу неумо­ли­мо окру­жа­ли совре­мен­ные пла­ни­ров­ки, рос­ли при­строй­ки, заво­зи­лись новые пар­ты, при­хо­ди­ли новые люди и при­но­си­ли новые запахи.

А что же Носо­рог? От его боль­ших рук все­гда пах­ло чем-то слад­ким, но вот толь­ко вос­ста­но­вить этот аро­мат я никак не могу. Может, то были какие-то осо­бые духи? Но какие мог­ли быть в то вре­мя? Да и вряд ли он поль­зо­вал­ся духа­ми. Ско­рее, тут дело в каком-то при­род­ном, от при­ро­ды дан­ном буке­те. И вот он пишет на дос­ке урав­не­ние, и в клас­се веет чем-то непо­вто­ри­мо слад­ким, и мел с его ладо­ней осы­па­ет­ся на пол, как пыльца…

Но жару-то он, несмот­ря ни на какие там слад­кие аро­ма­ты, и прав­да умел задать.

Носо­рог осо­бен­но не жало­вал тех, кто никак не мог успо­ко­ить­ся после пере­мен­ки, вно­ся с собой в класс её бес­по­ря­доч­ный ритм. Он разъ­ярял­ся. Он мед­лен­но, дей­стви­тель­но как-то боком, под­би­рал­ся к нару­ши­те­лю тиши­ны и гар­мо­нии, брал его за ухо и тор­же­ствен­но отво­дил в угол. Никто, даже из самых отпе­тых, не спо­рил и не смел сопро­тив­лять­ся. И поде­лать тут было нече­го. «Мате­ма­ти­ка – коро­ле­ва наук!»

В шко­ле, ещё в млад­ших клас­сах, у меня был това­рищ. Зва­ли его Федо­ся. Вме­сте мы мог­ли горы свер­нуть. Нико­го не боя­лись. Пом­ню, какой-то вер­зи­ла-стар­ше­класс­ник не поз­во­лял нам набрать воды для убор­ки, поли­вая из фон­тан­чи­ка каж­до­го под­хо­дя­ще­го и доволь­но пого­га­ты­вая при этом. Федо­ся его как-то отвлёк, а я взял почти пол­ное вед­ро с гряз­ной водой, куда дев­чон­ки отжи­ма­ли тряп­ки, и ока­тил вер­зи­лу. Тот и не понял сра­зу, что про­изо­шло. Ну, потом-то нам с Федо­сей, конеч­но, мало не пока­за­лось. Зато каки­ми геро­я­ми мы смот­ре­ли! Но даже отча­ян­ный Федо­ся ува­жи­тель­но выдер­жи­вал экзе­ку­ции Носорога.

Вско­ре после того слу­чая Федо­ся куда-то пере­вёл­ся. И моя бес­ша­баш­ная дет­ская отва­га исчез­ла вме­сте с ним. «Вот если бы Федо­ся был сей­час рядом…» – думал я не одна­жды. И теперь ино­гда думаю…

Так вот, послед­нее вре­мя я всё чаще раз­мыш­ляю о том, что же ста­лось с Федо­сей. Вырос ли он в спортс­ме­на, как и меч­тал, или пре­вра­тил­ся в рядо­во­го бой­ца вели­ких улич­ных войн, или сги­нул где-нибудь под Волог­дой, оста­вив по себе лишь номе­рок на рука­ве ват­нуш­ки, или пове­сил­ся на сол­дат­ском ремне в пер­вый год служ­бы, не сне­ся побо­ев и уни­же­ний?.. (Это Федо­ся-то?! Жизнь и не таких обла­мы­ва­ла). Но поче­му-то мне кажет­ся, что с ним всё в поряд­ке, он жив и здо­ров, и рас­ска­зы­ва­ет жене о бое­вых подви­гах сво­ей юно­сти, пока та помо­га­ет соби­рать шести­лет­не­му кара­пу­зу школь­ный ранец.

Нет, у меня все­гда был толь­ко порт­фель. Толь­ко. И в пер­вых клас­сах, и в стар­ших. И в инсти­ту­те… Я не при­зна­вал мод­ных дипло­ма­тов, откры­ва­ю­щих­ся клю­чи­ка­ми. Они каза­лись мне каки­ми-то пижон­ски­ми. А порт­фель – его и швыр­нуть мож­но. И я швы­рял – от радо­сти или огор­че­ний. И одна­жды под­бро­сил его вверх, забыв­шись, пря­мо на гла­зах у Носорога.

Сна­ча­ла он застыл на пару секунд, и посмот­рел так удив­лён­но, буд­то две парал­лель­ные пря­мые пере­сек­лись у него перед носом. Потом мед­лен­но стал наплы­вать на мою послед­нюю пар­ту, обыч­но слу­жив­шую мне надёж­ным басти­о­ном, но теперь сжав­шу­ю­ся и осев­шую. Вот его боль­шая, очень, навер­ное, тёп­лая ладонь тянет­ся к мое­му уху. Я смот­рю пря­мо в гла­за Носо­ро­га. А он смот­рит пря­мо в мои. И оста­нав­ли­ва­ет­ся. И очень мно­гое гово­рит мне без слов – одним толь­ко взгля­дом. До кон­ца я и сей­час не могу понять этот взгляд. В нём было что-то без­за­щит­ное, слиш­ком откры­тое. Он слов­но бы про­сил о помо­щи, слов­но бы хотел докри­чать­ся до меня – сего­дняш­не­го. Может быть, в этой без­за­щит­но­сти и в этой немой прось­бе скры­ва­лось стрем­ле­ние защи­тить меня? Но от кого, от чего?

Через мно­го лет я про­чи­таю сти­хи одно­го ита­льян­ца, бун­та­ря слова:

Не забудь… что в Помпее

все умер­ли;

что фаши­сты плохие;

что циф­ры не кончаются

нико­гда…

И вспом­ню это выра­же­ние глаз, этот без­молв­ный разговор…

Нико­лай Ива­но­вич воз­вра­ща­ет­ся к дос­ке, а я оста­юсь на сво­ём месте. «Везёт же, – шеп­чет кто-то, – само­го Носо­ро­га пересмотрел!»

Через неде­лю в шко­лу нагря­ну­ла про­вер­ка. И на урок Нико­лая Ива­но­ви­ча яви­лись две какие-то дамоч­ки, то шеп­тав­ши­е­ся, то что-то отме­ча­ю­щие в блок­но­ти­ках. Носо­рог был сам не свой. Он не выстра­и­вал, как обыч­но, алго­ритм реше­ния задач, не упи­вал­ся закон­чен­но­стью фор­мул, не взве­ши­вал на ладо­ни чис­ла. Вме­сто это­го наш учи­тель дол­го, нуд­но и сбив­чи­во объ­яс­нял нам, что такое себе­сто­и­мость. Дурац­кое сло­веч­ко, попав­ше­е­ся в усло­ви­ях задач­ки, было мод­ным в ту пору, и Нико­лай Ива­но­вич, вер­но, хотел про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние совре­мен­но­го педа­го­га на про­ве­ря­ю­щих. Но дамоч­ки нерв­но поскри­пы­ва­ли руч­ка­ми и нетер­пе­ли­во поблёс­ки­ва­ли очка­ми. Да, и тихий слад­кий запах вывет­рил­ся куда-то из каби­не­та мате­ма­ти­ки, зато огол­те­ло понес­ло какой-то дря­нью, вро­де «Новой зари».

«Носо­рог, милень­кий, ну ска­жи, что мате­ма­ти­ка коро­ле­ва, ну пока­жи им…» – шеп­тал я, гля­дя, как опус­ка­ют­ся его пле­чи, как туск­не­ют пуго­ви­цы вяза­ной кофты.

В тот день впер­вые паль­цы Носо­ро­га сби­лись со сво­е­го обыч­но­го рит­ма, запну­лись и замерли.

Потом были лет­ние кани­ку­лы. В нача­ле ново­го учеб­но­го года нам объ­яви­ли, что Нико­лай Ива­но­вич ушёл на пен­сию. А через месяц с лиш­ним, когда пер­вый листо­пад сорвал с себя золо­той плащ, мой това­рищ, заяд­лый фут­бо­лист и не менее заяд­лый соби­ра­тель вся­ко­го рода слу­хов, шеп­нул мне на ухо, что Носо­рог умер. Я, понят­ное дело, пого­ре­вал, попе­ча­лил­ся, даже, кажет­ся, про­пу­стил несколь­ко уро­ков алгеб­ры в знак про­те­ста. Но вско­ре совсем забыл про Носорога.

Тита­ни­че­ские сдви­ги потря­са­ли зем­лю, руши­лись ста­рые миры и рож­да­лись новые. Гас­ли одни вой­ны, что­бы раз­го­ра­лись дру­гие. Один за дру­гим тер­пе­ли крах дик­та­то­ры, зачем-то являя миру напо­сле­док чело­ве­че­ские лица – испу­ган­ные, рас­те­рян­ные… Пада­ли само­лё­ты и ухо­ди­ли под воду кораб­ли. Четы­рёх­па­луб­ный «Алек­сандр Суво­ров» ока­зал­ся слиш­ком велик, что­бы прой­ти через про­лёт вре­мен­но­го моста. Серд­це века ока­за­лось слиш­ком мало, что­бы вме­стить горе едва замет­но­го на гео­гра­фи­че­ской кар­те Чернобыля.

Руши­лись види­мые сте­ны и воз­во­ди­лись незри­мые. Какое-то гар­мо­ни­че­ское нача­ло исчез­ло из мира, и мир заша­тал­ся. Но солн­це сади­лось и под­ни­ма­лось. И буду­щее зва­ло нас толь­ко впе­рёд. И голос сия­ю­щей Саб­ри­ны – «Бойс! Бойс! Бойс!» – взле­тал над пятач­ка­ми сирых танц­пло­ща­док, окру­жён­ных стре­ко­чу­щим бурья­ном. И после пер­вой серьёз­ной дра­ки так слад­ко было ощу­щать соло­но­ва­тый при­вкус во рту. И до пер­во­го несе­рьёз­но­го поце­луя в пья­ня­щей полу­мгле лет­них суме­рек оста­вал­ся один изум­лён­ный выдох.

И пер­вое макин­то­шев­ское ябло­ко уже было над­ку­ше­но… Какая уж тут, к чёр­ту, бабуш­ки­на «ариф­ме­ти­ка»!

Рас­пу­тин прав: в какой-то момент тебе ста­но­вит­ся жаль шко­лу и учи­те­лей. Но дело даже не в том, что ты ухо­дишь, а шко­ла оста­ёт­ся. Про­сто школь­ная жизнь кажет­ся веч­ной, а когда веч­ность закан­чи­ва­ет­ся, тебе при­хо­дит­ся думать о мно­гом и о мно­гом жалеть. О сруб­лен­ных дере­вьях и о сне­сён­ных домах, напри­мер. О сло­вах, кото­рые не про­зву­ча­ли или про­зву­ча­ли напрас­но. О яркой пти­це – боль­шом крас­но­го­ло­вом дят­ле, при­ле­тев­шем из леса на урок рус­ско­го язы­ка. («Какое чудо!» – вос­клик­ну­ла наша класс­ная – Началь­ная Фор­ма. Нэля Фёдо­ров­на, если вдруг чита­е­те слу­чай­но – про­сти­те меня за всё, дурака).

И вот ты в кото­рый уж раз ищешь повод, и важ­но идёшь на изби­ра­тель­ный уча­сток, рас­по­ла­га­ю­щий­ся обыч­но в шко­ле, а сам в тайне наде­ешь­ся встре­тить кого-нибудь из сво­их учи­те­лей, да хотя бы ту же Татья­ну, и если встре­ча­ешь, то сни­ма­ешь шап­ку, слов­но бы чув­ствуя необъ­яс­ни­мую вину. И мол­чишь, не зная, что ска­зать, или зная, вер­нее дога­ды­ва­ясь, что гово­рить ниче­го и не нужно.

В жиз­ни повод все­гда важ­нее причины.

Совсем недав­но Носо­рог мне при­снил­ся. Во сне я спе­шил на лек­цию к сту­ден­там, запы­хав­шись, пере­сту­пил порог ауди­то­рии, и мои пер­во­курс­ни­ки ста­ли здо­ро­вать­ся со мной почти­тель­нее обыч­но­го. А двое даже покло­ни­лись. Я сму­тил­ся, обер­нул­ся и уви­дел, что кла­ня­ют­ся они не мне, а Носо­ро­гу, сто­я­ще­му у меня за спи­ной, тако­му боль­шо­му, тако­му стро­го­му. И тут я заме­тил, что на мне вме­сто мое­го люби­мо­го бело­го «лек­ци­он­но­го» сви­те­ра – без­на­дёж­но-синяя школь­ная форма…

… Насту­пи­ла пора экза­ме­нов. К алгеб­ре я гото­вил­ся осо­бен­но тща­тель­но. Оцен­ки у меня были пло­хие, новый пре­по­да­ва­тель, посто­ян­но под­чёр­ки­ва­ю­щий про­грес­сив­ность сво­их мето­ди­че­ских взгля­дов, устра­и­вал допол­ни­тель­ные заня­тия после уро­ков, где гото­вил жела­ю­щих – доб­ро­воль­но-при­ну­ди­тель­но – к экза­ме­ну. Я на эти заня­тия не ходил, гото­вясь самостоятельно.

Пом­ню тот душ­ный, пред­гро­зо­вой день в самом кон­це мая. Пом­ню стри­жей, летав­ших осо­бен­но низ­ко и рис­ко­ван­но. Зда­ние шко­лы с рас­пах­ну­ты­ми окна­ми. Полы­ха­ю­щая зелень топо­ля. Суто­ло­ка у вхо­да. Это как все­гда. А необыч­ное – ощу­ще­ние напря­жён­но­сти: вот-вот что-то гря­нет, что-то про­изой­дёт. Захо­жу в каби­нет мате­ма­ти­ки послед­ним. Тяну билет. Отве­чаю на оба вопро­са без запин­ки. Но нова­тор толь­ко усме­ха­ет­ся. Прак­ти­че­ское зада­ние решаю в два счё­та. Через пол­ча­са обе­ща­ют всем объ­явить оцен­ки. Выбе­гаю к роди­те­лям, жду­щим меня у шко­лы. И тут вижу, какое у мамы уста­лое и всё-таки моло­дое и очень кра­си­вое лицо. И с какой надеж­дой смот­рит на меня отец. И дело тут совсем не в экза­мене… Мои мать и отец и сей­час обе­ре­га­ют меня, хотя их и нет уже на све­те, и я знаю, что так будет все­гда. «Мама, – кри­чу, – будет пятёр­ка! Попа­лись те самые два игрека!»

Вот, нако­нец, всех сда­вав­ших вызы­ва­ют в каби­нет и выстра­и­ва­ют в ряд. Тут и «нова­тор», и завуч, и класс­ная, и ещё кто-то незна­ко­мый. Объ­яв­ля­ют оцен­ки. Мно­го «пятё­рок» и «чет­вё­рок», а мне – «три». Ком под­би­ра­ет­ся к гор­лу. За что? Поче­му? Я ведь и маму уже обра­до­вал… Хочу про­те­сто­вать, но губы не шеве­лят­ся. Хочу сде­лать шаг, но на ногах вырас­та­ют чугун­ные гири. И обид­нее все­го даже, не что «три», а что так вот, в строю, буд­то приговор.

Я уже готов решить­ся на какую-нибудь дерз­кую выход­ку. Ска­зать всё, что думаю. Или раз­бить окно. Или…

А ско­рее все­го, я бы про­сто рас­пла­кал­ся, как девчонка.

И вдруг, в тём­ном углу каби­не­та, где при­та­и­лись ста­рые указ­ки и зага­доч­но свер­ну­лись древни­ми руло­на­ми мате­ма­ти­че­ские таб­ли­цы, я заме­чаю зна­ко­мую фигу­ру. Пле­чи сво­бод­но рас­прав­ле­ны, уют­но сия­ют янтар­ные пуго­ви­цы вяза­ной коф­ты, откры­то гля­дят на меня карие гла­за, а боль­шие паль­цы рук так живо свер­ша­ют своё извеч­ное кру­го­вое вра­ще­ние, что на пол вре­мя от вре­ме­ни осы­па­ет­ся пыль­ца учи­тель­ско­го мела.

– Мате­ма­ти­ка – Коро­ле­ва наук! – слы­шит­ся мне зна­ко­мый тор­же­ству­ю­щий голос.

… Это был, конеч­но, наш самый доб­рый во всей здеш­ней Афри­ке Носорог.

Это был мой бед­ный Нико­лай Иванович.