Несколько историй о любви

О пер­вой, послед­ней, чет­вер­той, несчаст­ной, без опре­де­лен­но­го фина­ла, без­от­вет­ной, вза­им­ной, безум­ной, безум­ной, безум­ной! О люб­ви, в чуж­дый нам и насквозь ком­мер­ци­а­ли­зи­ро­ван­ный день Св. Валентина.

Учи­тель­ни­ца Пет­ро­ва засту­ка­ла мужа с любов­ни­цей. Как это про­изо­шло: учи­тель­ни­ца вдруг заи­ме­ла «окно», это такая шту­ка, когда у чело­ве­ка есть пер­вый урок, вто­рой, чет­вер­тый, а тре­тье­го – нет. И чело­век может ака­де­ми­че­ский час посвя­тить сво­им инте­ре­сам и нуж­дам. Вот учи­тель­ни­ца Пет­ро­ва и пошла в мага­зин с назва­ни­ем «Рыба», но не пото­му, что захо­те­ла купить рыбы к домаш­не­му оча­гу, а ради бол­тов­ни со сво­ей при­я­тель­ни­цей Сели­ва­но­вой, тру­дя­щей­ся там про­дав­цом. «Я на рыбе стою!», — так Сели­ва­но­ва зна­ко­ми­лась с муж­чи­на­ми, все­гда выхо­ди­ло эффект­но. Но ника­кой Сели­ва­но­вой в «Рыбе» не слу­чи­лось, и учи­тель­ни­це Пет­ро­вой при­шлось ковы­лять по жид­ко­му сне­гу обрат­но. Что­бы хоть как-то раз­влечь­ся, она зашла в лав­ку канц­то­ва­ров, где неиз­вест­ная девуш­ка поку­па­ла порт­рет Пути­на, запа­ян­ный в цел­ло­фан. Учи­тель­ни­ца Пет­ро­ва каж­дый день встре­ча­ла порт­рет Пути­на на школь­ной стене, но видеть, что­бы его при­об­ре­та­ли живые люди, ей еще не при­хо­ди­лось. Во все гла­за Пет­ро­ва смот­ре­ла на про­ис­хо­дя­щее, а тут, отку­да ни возь­мись, взял­ся ее лич­ный муж, ото­дви­нул шел­ко­вые девуш­ки­ны воло­сы с шеи и глу­бо­ко, по-вам­пир­ски, эту шею поце­ло­вал. «Ах ты гад!», — толь­ко и ска­за­ла Пет­ро­ва, и уже бежа­ла со всех ног от тако­го огол­те­ло­го кол­ла­бо­ра­ци­о­низ­ма. А муж потом отбол­тал­ся, конеч­но. Ска­зал, что Пет­ро­ва все при­ду­ма­ла. «Ты у меня такая фан­та­зер­ка!» — вот еще что сказал. 

Стро­гая мораль: уви­деть, как кто-то поку­па­ет порт­рет Пути­на – к семей­ной ссоре.

Ксю­ха и Настю­ха полу­чи­лись близ­не­цы. Зачем уж это бед­ную яйце­клет­ку их мате­ри рас­квад­ра­ти­ло и нача­ло делить в этом направ­ле­нии, сей­час уже не про­яс­нить. Но факт оста­ет­ся фак­том: роди­лись Ксю­ха и Настю­ха совер­шен­но оди­на­ко­вы­ми, таки­ми и рос­ли. Роди­те­ли их были про­грес­сив­ны­ми, не оде­ва­ли дочек в оди­на­ко­вые пла­тья или там мат­рос­ские костюм­чи­ки, но это не меша­ло девоч­кам иметь схо­жие увле­че­ния. К при­ме­ру, все­гда выби­ра­ли одних и тех же муж­чин, с под­го­то­ви­тель­ной груп­пы дет­ско­го сада; пер­вым ока­зал­ся совер­шен­но не стиль­ный Ген­на­дий по клич­ке (разу­ме­ет­ся) Кро­ко­дил, слу­жив­шей в дет­ском саду плот­ни­ком. Или сле­са­рем-сан­тех­ни­ком. Кем-то таким, по хозяй­ству. Девоч­ки обо­жа­ли сле­са­ря, каж­дая со сво­ей мла­ден­че­ски невин­ной сто­ро­ны; что­бы пора­до­вать свой пред­мет, они сов­мест­но выкра­ли из ребя­че­ской спаль­ни покры­ва­ло и под­бро­си­ли на сле­са­ре­во рабо­чее место. Они хоте­ли, что­бы их воз­люб­лен­но­му ста­ло теп­ло. Но воз­люб­лен­но­му ста­ло жар­ко! Не от пле­да, конеч­но, хоть это был доб­рот­ный гобе­лен с жак­кар­до­вым узо­ром, а пото­му что его с пле­дом настиг­ла заве­ду­ю­щая дет­ским садом и не на шут­ку запо­до­зри­ла в воров­стве. Заве­ду­ю­щая схва­ти­ла плед за один угол, сле­сарь в ужа­се сжал вто­рой. Тут появи­лись сест­ры, Ксю­ха и Настю­ха, про­на­блю­дать за сча­стьем люби­мо­го. Люби­мый тряс­ся от усер­дий заве­ду­ю­щей по выем­ке пле­да, да так, буд­то к нему под­клю­чи­ли отбой­ный моло­ток. Когда его близ­ко поса­жен­ные гла­за алко­го­ли­ка в чет­вер­том поко­ле­нии засек­ли появ­ле­ние несколь­ких оди­на­ко­вых дево­чек, сле­сарь поте­рял послед­ние силы. Он закри­чал груст­ным голо­сом и рух­нул вис­ком на руч­ку сво­е­го сталь­но­го шкаф­чи­ка с одеж­дой. Кро­ви было – целая глу­бо­кая лужи­ца, а потом сле­са­ря еще и уво­ли­ли по ста­тье. Девоч­ки вырос­ли, эту исто­рию назы­ва­ют «как мы под­ста­ви­ли Кро­ко­ди­ла», новые люди оши­боч­но дума­ют, что речь пой­дет о живот­ном мире Ниль­ских долин, но все очень-по-рус­ски, русее некуда. 

Стро­гая мораль: Если вы сле­сарь, нико­гда не всту­пай­те в руко­паш­ную с непо­сред­ствен­ным начальством.

Работ­ник бан­ка Семуш­кин не был бли­зок с женой. Жена часто огор­ча­ла Семуш­ки­на тем, что ходи­ла по дому в вален­ках и не гото­ви­ла его люби­мо­го блю­да лаг­ман. В душе Семуш­кин опре­де­лен­но был узбек, пото­му что обо­жал лаг­ман, ман­ты, салат «Таш­кент» и пра­виль­ный плов. А вот ноги жены в вален­ках ему надо­е­ли, и слу­шать ее объ­яс­не­ния по пово­ду гру­бо­го вой­ло­ка как аль­тер­на­ти­ве эпи­ля­ции, тоже надо­е­ло. И вот Семуш­кин решил от жены уйти. Дай, дума­ет, уйду от этой непри­ят­ной жены с ее вален­ка­ми! И стал мыс­лен­но соби­рать­ся. Час сидит, мыс­лен­но соби­ра­ет­ся, два сидит. Бук­валь­но все на мази уже. И тут при­хо­дит жена. И улы­ба­ет­ся так мимо­лет­но. «Взгля­ни, — гово­рит, — там в кори­до­ре». А Семуш­кин уже все, уже бук­валь­но раз­би­ва­ет сим­во­ли­че­скую бутыл­ку шам­пан­ско­го об угол новой жиз­ни. Но вро­де бы как надо все же посмот­реть, что там в кори­до­ре. Вышел, неохот­но пере­би­рая нога­ми. А там! А в кори­до­ре! Сто­ит спе­ци­аль­ная кастрю­ля для про­из­вод­ства ман­тов, и огром­ный казан для пло­ва и всех этих дел. И жена улы­ба­ет­ся, гла­за скром­но опу­сти­ла. И вале­нок на ней как не быва­ло, а напро­тив – какие-то милые кол­гот­ки и туфли с пере­мыч­кой через подъ­ем. Ну, Семуш­кин поду­мал-поду­мал, и остал­ся на вре­мя. Куда идти-то, с дру­гой сто­ро­ны, если пред­по­ла­га­ют­ся манты?

Стро­гая мораль: Баба – она серд­цем видит.

У ста­ле­вар­ши Рыби­ной был очень рев­ни­вый муж. Его зва­ли – Андрей, это важ­но. А еще у ста­ле­вар­ши Рыби­ной была ста­рень­кая бабуш­ка, кото­рую та наве­ща­ла через день. В выход­ные ей ком­па­нию ино­гда состав­лял муж. И все как-то шло по нака­тан­ной, при­е­ха­ли-уеха­ли, загру­зи­ли холо­диль­ник, под­стриг­ли жест­кие ста­рые ног­ти, уеха­ли. Но вот как-то в один из визи­тов бабуш­ка ста­ле­вар­ши иска­тель­но при­щу­ри­лась, и, пря­мо гля­дя на ста­ле­вар­шу, спро­си­ла: «Милая, а где же Ана­то­лий? Я так рада, когда вы при­хо­ди­те вме­сте!» Муж ста­ле­вар­ши, а он был очень рев­нив, начал окра­ши­вать­ся баг­рян­цем. «Бабуш­ка, — ска­за­ла ста­ле­вар­ша и голос ее дрог­нул, — ну какой Ана­то­лий, к чер­тям соба­чьим. Я в прин­ци­пе не знаю нико­го с таким иди­от­ским име­нем. Это мой муж, наш доро­гой Андрей». Инто­на­ци­ей ста­ле­вар­ша под­черк­ну­ла важ­ность момен­та. А еще она одно­вре­мен­но при­ня­лась сиг­на­ли­зи­ро­вать рев­ни­во­му мужу азбу­кой Мор­зе и дру­ги­ми флаж­ка­ми, что бабуш­ка ста­рень­кая, совсем сума­сшед­шая, у ста­ри­ков это назы­ва­ет­ся – демен­ция. На сло­ве «демен­ция» азбу­ка Мор­зе несколь­ко раз заик­ну­лась. Бабуш­ка, впро­чем, не воз­ра­жа­ла: «А я про что, — про­ком­мен­ти­ро­ва­ла она с неумест­ным задо­ром, — како­го-то высер­ка при­та­щи­ла, а где Ана­то­лий, не говоришь». 

Стро­гая мораль: Рев­ни­вые мужья – вот насто­я­щее зло. 

Худож­ник: Нико­лет­та Чекколи