«Гнездо над обрывом». Научный бестселлер Ивана Пыркова

В Сара­то­ве, в рус­ском фило­ло­ги­че­ском мире, про­изо­шло зна­ко­вое науч­ное собы­тие. В изда­тель­стве «Сара­тов­ской госу­дар­ствен­ной юри­ди­че­ской ака­де­мии» вышла в свет моно­гра­фия Ива­на Пыр­ко­ва «Гнез­до над обры­вом. Ритм, про­стран­ство и вре­мя в рус­ской уса­деб­ной лите­ра­ту­ре XIX веке. И. А. Гон­ча­ров, И. С. Тур­ге­нев, А. П. Чехов».

Кни­га уни­каль­ная. Не имея ниче­го обще­го с абсо­лют­ным боль­шин­ством фор­маль­но-отчёт­ных, для галоч­ки, изда­ний подоб­но­го рода, напол­нен­ных тра­фа­рет­ны­ми мыс­ля­ми, выра­жа­е­мы­ми псев­до­на­уч­ным язы­ком, где глав­ное – поболь­ше бы тер­ми­нов ‚– рабо­та Пыр­ко­ва отли­ча­ет­ся нова­тор­ской дер­зо­стью, ори­ги­наль­но­стью постро­е­ния и иссле­до­ва­тель­ской глу­би­ной. Нет, силь­ные науч­ные кни­ги, дви­га­ю­щие гума­ни­тар­ную мысль впе­рёд, про­дол­жа­ют, хотя и ред­ко, появ­лять­ся. И сего­дня слу­чай как раз из это­го заме­ча­тель­но­го ряда.

Не хочет­ся пустых слов. Нач­нем с при­ме­ра. С нагляд­но­го. Помни­те роман Ива­на Гон­ча­ро­ва «Обло­мов», а в нем гла­ву «Сон Обло­мо­ва»? И помни­те, как нас учи­ли в шко­ле? Обло­мов­ка – это сим­вол лени, апа­тии, духов­но­го уми­ра­ния, был-де слав­ный малый Илья Ильич, голу­би­на душа, да пожра­ла его злая обло­мов­щи­на. В сего­дняш­ней, иду­щей в ногу с про­грес­сом, шко­ле рас­клад­ка такая. Есть, как мод­но гово­рить, «диа­ман­та», по ней и суди о глав­ном герое: рож­де­ние – про­буж­де­ние инте­ре­са к жиз­ни – обло­мов­ское вос­пи­та­ние – лень – сон – смерть.

И от Доб­ро­лю­бо­ва до сего­дняш­не­го учеб­ни­ка лите­ра­ту­ры – ниче­го осо­бен­но­го не меня­ет­ся в пони­ма­нии сути Обло­мо­ва и обло­мов­щи­ны. А Пыр­ков, при­чём дели­кат­но, ува­жи­тель­но отно­сясь к сво­им пред­ше­ствен­ни­кам-иссле­до­ва­те­лям и иссле­до­ва­те­лям-совре­мен­ни­кам, умуд­ря­ет­ся пере­си­лить тра­ди­ци­он­ный взгляд на вещи, дока­зать, что не слу­чай­но в той же Обло­мов­ке всё про­ни­за­но сол­неч­ным све­том, не слу­чай­но вре­мя, по кото­ро­му живет Обло­мов, пре­дель­но инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ва­но и под­хо­дит под вре­менную модель Сти­ве­на Хокин­га, утвер­жда­ю­ще­го, что вре­мя сего­дня зави­си­мо от того, кто его изме­ря­ет, то есть субъективно.

Да, назы­вая обло­мов­щи­ну кодом наци­о­наль­ной само­иден­ти­фи­ка­ции, гово­ря о том, что срав­не­ние вет­хо­го крыль­ца дома Обло­мо­ва с колы­бе­лью име­ет сакраль­ное зна­че­ние, рас­шиф­ро­вы­вая бабуш­кин сон в «Обры­ве («Снег, а на сне­гу щеп­ка») как ини­ци­а­лы Сал­ты­ко­ва-Щед­ри­на, а Мар­ка Воло­хо­ва, в таком клю­че, как отще­пен­ца, нахо­дя потря­са­ю­щую, еще никем в лите­ра­ту­ро­ве­де­нии не про­во­ди­мую парал­лель меж­ду девя­тью «про­щай­те!» в «Обло­мо­ве» и девя­тью «про­щай­те!» в Виш­не­вом саде Чехо­ва, утвер­ждая, что Чехов – пер­вый рус­ский писа­тель при­го­ро­да, дока­зы­вая, что Чехо­ва, Тур­ге­не­ва и Гон­ча­ро­ва сбли­жа­ет эти­че­ская напол­нен­ность рит­ма их про­зы (вду­май­тесь: ритм и этос!), Иван Вла­ди­ми­ро­вич рис­ку­ет, отча­ян­но рис­ку­ет. Но это тот вдох­но­вен­ный и столь ред­кий сего­дня иссле­до­ва­тель­ский риск, кото­рый отли­чал и отли­ча­ет тру­ды самых свет­лых и пара­док­саль­но мыс­ля­щих наших фило­ло­гов: Алла Жук, Сер­гей Небо­ль­син, Кон­стан­тин Шилов, Борис Зин­гер­ман, Игорь Золотусский,..

Мы при­вык­ли видеть рус­скую усадь­бу как фон, как про­ек­цию арок и колон­над, но что за эти­ми арка­ми, что за эти­ми колон­на­да­ми – заду­мы­вать­ся уже не утруж­да­ем­ся. Иван Вла­ди­ми­ро­вич – дума­ет в про­цес­се пись­ма, не выда­ет заго­тов­лен­ные фор­му­ля­ры мыс­ли, а раз­мыш­ля­ет вме­сте с нами, чита­те­ля­ми. «Пье­са «Три сест­ры» – пишет Пыр­ков – начи­на­ет­ся с колонн, а далее Чебу­ты­кин в одной из свои при­пе­вок упо­ми­на­ет тум­бы: «Начи­на­ю­ща­я­ся «за колон­на­ми» пье­са завер­ша­ет­ся оче­ред­ной, запол­ня­ю­щей пусто­ту, чебу­ты­кин­ской при­пев­кой («Тара… ра… бум­бия… сижу на тум­бе я…»), газе­той в его руках, кото­рой он нелов­ко пыта­ет­ся отго­ро­дить­ся от реаль­но­сти («Все рав­но! Все рав­но!»), да оль­ги­ным дра­ма­ти­че­ским: «Если бы знать, если бы знать!» И дра­ма­тизм ситу­а­ции вовсе не в том, что колон­ны не выдер­жи­ва­ют воз­ло­жен­но­го на них гру­за, рушат­ся под напо­ром новых исто­ри­че­ских реа­лий, а в том, что им и под­пи­рать-то нече­го, кро­ме пусто­ты, рав­но­ду­шия и отчуж­ден­но­сти, и их деко­ра­тив­ная высо­та и мощь лег­ко низ­во­дит­ся жиз­нью до само­го низа, до рас­хо­жей куп­лет­ной тумбы».

Груст­но. Горь­ко­ва­то на душе. Это ведь песен­ка кон­ца века – «Fin de siècle»…

Но атмо­сфе­ра кни­ги Пыр­ко­ва в целом – сол­неч­ная, как бы зову­щая в путе­ше­ствие – по рус­ской лите­ра­тур­ной усадь­бе. Кни­га так и постро­е­на – как инте­рес­ное, пол­ное неожи­дан­ных встреч и откры­тий – путе­ше­ствие. Во вре­ме­ни и про­стран­стве. Реже автор пред­ла­га­ет идти по широ­ким пар­ко­вым дорож­кам, чаще – по «боко­вым алле­ям», по тени­стым тро­пин­кам. И если уж в это путе­ше­ствие отправ­лять­ся, то обя­за­тель­но со школь­ни­ка­ми, со сту­ден­та­ми-пер­во­курс­ни­ка­ми, для кото­рых каж­дый пред­сто­я­щий шаг будет откровением.

При­ве­ду для при­ме­ра еще одну бле­стя­щую выдерж­ку из кни­ги Пыркова:

«Посте­пен­но, через боль и стыд, через заско­руз­лые пре­гра­ды рав­но­ду­шия, но мы все-таки дви­жем­ся к осо­зна­нию право­ты Дмит­рия Сер­ге­е­ви­ча Лиха­че­ва, еще в про­шлом веке наста­и­вав­ше­го на том, что «пей­за­жи Рос­сии долж­ны быть учте­ны» и выдви­нув­ше­го уни­вер­саль­ную не столь­ко фор­му­лу даже, сколь­ко про­грам­му дей­ствий, зало­жен­ную в про­стом, на пер­вый взгляд, опре­де­ле­нии: «охра­ня­е­мый пей­заж». Поду­ма­лось: как неда­ле­ка, по кален­дар­но­му сче­ту, эта нрав­ствен­ная фор­ма от того вре­ме­ни, когда в поряд­ке вещей было взры­вать сте­ны, напри­мер, Симо­но­ва мона­сты­ря, под кото­ры­ми поко­ил­ся прах вели­кой Акса­ков­ской Фами­лии. И как дале­ка – кос­ми­че­ски дале­ка – вме­сте с тем. И все-таки нам, живу­щим в два­дцать пер­вом веке, еще толь­ко пред­сто­ит при­бли­зить­ся к пони­ма­нию того, что «охра­ня­е­мый пей­заж», – разу­мея под ним и Кули­ко­во Поле, и Боро­ди­но, «и залив­ные луга по Десне Нов­го­ро­да Север­ско­го», как пишет Дмит­рий Сер­ге­е­вич, и Щелы­ко­во, и Берен­де­ев лес, и Баб­ки­но, куда Чехов позвал сосед­ство­вать «Теса­ка Ильи­ча», то есть Леви­та­на, и акса­ков­ский дом в Абрам­це­во, где ради внуч­ки Олень­ки, сим­би­рян­ки, вспом­нил­ся-не забыл­ся и рас­цвел на все вре­ме­на алень­кий цве­то­чек, и Мели­хо­во, и Спас­ское-Луто­ви­но­во, и Ясную Поля­ну, – эта не объ­ект охра­ны, упро­щен­но гово­ря, а наша с вами охран­ная гра­мо­та. Обе­рег для наших детей и потом­ков. От Язы­ков­ской усадь­бы (с ее пру­да­ми рядыш­ком пуль­си­ру­ют род­ни­ки при­ту­лив­шей­ся к Кар­сун­ским лесам При­сло­ни­хи, где в мастер­ской народ­но­го худож­ни­ка Пла­сто­ва сохран­ны не про­сто хол­сты, под­рам­ни­ки и тюби­ки с крас­ка­ми, а сам неброс­кий коло­рит сред­ней Рос­сии), тянет­ся незри­мая нить к свя­щен­но­му для оте­че­ствен­ной духов­но­сти Михайловскому».

Смысл кни­ги И. В. Пыр­ко­ва в том и состо­ит, что­бы сбе­речь эту бес­цен­ную ниточ­ку, и подоб­ные ей свя­зи-скре­пы сохра­нить для потомков.

Кри­сти­на Шишковская

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.