Война и мир моды

Раз­го­вор с исто­ри­ком моды, про­изо­шед­ший в Самар­ском худо­же­ствен­ном музее после откры­тия выстав­ки, посвя­щен­ной 100-лет­не­му юби­лею Алек­сандра Васильева-старшего.

- Ваш отец, если бы он попал в совре­мен­ную Сама­ру, как бы он оце­нил про­ис­хо­дя­щее в городе?

- Я думаю, если бы он попал на такой же корот­кий срок, как и я, он бы никак не оце­нил, пото­му что я вижу толь­ко гости­ни­цу «Три вяза», «Сезо­ны» и, в луч­шем слу­чае, маши­ну. Ведь это толь­ко житель Сама­ры, кото­рый живет здесь изо дня в день, кото­рый поль­зу­ет­ся обще­ствен­ным транс­пор­том, мет­ро, кото­рый ходит в тор­го­вые цен­тры, мага­зи­ны, может оце­нить жизнь здесь.

- У Вас нет жела­ния посмот­реть город?

- Ника­ко­го! Ника­ко­го! Я ни в одном горо­де не пой­ду в пуб­лич­ные места.

- А почему?

- Пото­му что я пуб­лич­ный человек.

- Ну, навер­ня­ка же у Вас в Пари­же есть места, в кото­рые вы спо­кой­но ходите?

- Ну, в Пари­же не пока­зы­ва­ют «Мод­ный при­го­вор», как Вы може­те путать? Пуб­лич­ный чело­век в Рос­сии не может пой­ти в гущу жиз­ни. Мне здесь-то пуго­ви­цы обры­ва­ют, когда я на вер­ни­са­же соб­ствен­но­го отца. Вы хоти­те, что­бы я сел в мет­ро? Чтоб меня обле­пи­ли люди, про­си­ли рас­пи­сать­ся и гово­ри­ли «возь­ми меня в мод­ный при­го­вор, да ты де ваа­ще..». Это же не интересно.

- А Вам совсем неин­те­рес­но столк­нуть­ся с этим про­яв­ле­ни­ем славы?

- Нет, конечно.

- Но Вы же пошли на это. Вы же, я думаю, пре­крас­но себе это представляли.

- Но я нико­гда не знал гра­ни­цы. Сей­час это настоль­ко без­гра­нич­но, что, конеч­но, я пред­по­чи­таю нико­гда не ходить ни в какое пуб­лич­ное место, если это не рабо­та. По рабо­те – да, а так, «поша­стать» по тор­го­вой гале­рее – нет. Гре­ха не обе­решь­ся: «А чего Вы тут дела­е­те? А поче­му Вы здесь, а поче­му Вы не там? А что, Вы ходи­те в ту же пра­чеч­ную? Ой, Вы что, тоже в чист­ку сда­е­те вещи?», нет, они у меня сами чистят­ся. Когда в аэро­пор­ту меня встре­ча­ют в пуб­лич­ном туа­ле­те: «Ой, что, и Вы тут быва­е­те?», нет, у меня все испаряется.

- Прин­цес­сы не какают.

- И маль­чи­ки не пла­чут. Это так.

- Вы изви­ни­те, Вы очень дол­го жили во Фран­ции. Ваше мне­ние о рус­ском наро­де силь­но изменилось?

- Да, он, ока­зы­ва­ет­ся, гораз­до злее, чем я думал, гораз­до пороч­нее, чем я думал. И, конеч­но, абсо­лют­но без­ду­хов­ный. Не пред­став­ля­ю­щий ниче­го о семье, ниче­го об исто­рии. Не зна­ю­щий, как стро­ить семей­ные отно­ше­ния. Насту­па­ю­щий на одни и те же граб­ли без кон­ца. Я это вижу по пере­да­че «Мод­ный при­го­вор». Исто­рия: «Я встре­тил на ули­це кра­си­вую девоч­ку в мини-юбке … У нас роди­лась доч­ка, и поче­му-то через 15 лет она очень рас­тол­сте­ла». А они что хоте­ли? Что­бы она была все­гда наив­ной девоч­кой в мини-юбке, как он ее видел в 15 лет? 15 лет назад, допу­стим, мно­гие не зна­ли, что такое лиф­чик пуш ап.

Никто не хочет созда­вать семьи, никто не хочет иметь пре­ем­ствен­ность, никто не хочет вспо­ми­нать моги­лы сво­их деду­шек и бабу­шек, никто ниче­го не зна­ет о про­шлом. Это, без­услов­но, народ, кото­рый так мно­го поте­рял и ниче­го не при­об­рел с коммунизма.

- Вы счи­та­е­те, это ком­му­низм причина?

- Это толь­ко ком­му­низм. Это страх перед про­шлым, страх перед гена­ми, страх перед про­ис­хож­де­ни­ем. Это дикий клинч, доволь­но пес­си­ми­сти­че­ский, из кото­ро­го, на мой взгляд, выхо­да не будет. Мы про­шли точ­ку невозврата.

- Вы все-таки счи­та­е­те, что уже прошли?

- Да, сто­про­цент­но. Про­шли точ­ку невоз­вра­та и абсо­лют­но под­чи­ни­лись зару­беж­ной валю­те. Все счи­та­ют толь­ко в y. e. Сколь­ко ты дол­ла­ров полу­ча­ешь, на руб­ли уже напле­вать всем. Пра­виль­но? Глав­ная меч­та рус­ско­го наро­да – что­бы мои дети учи­лись за гра­ни­цей и уеха­ли отсю­да. Это то, что я слы­шу. У боль­шин­ства людей это един­ствен­ная меч­та: «ну лад­но, я наму­чи­лась, а вот моя Ален­ка…» Вера в то, что там «нама­за­но», что там «кисель­ные бере­га и молоч­ные реки», что там все ждут эту Ален­ку, и не на пане­ли, а кон­крет­но в уни­вер­си­те­те Сор­бон­ны. И это все неправда.

Все слож­но, осо­бен­но без зна­ния язы­ка и без доку­мен­тов. Ведь рус­ский пас­порт ниче­го не зна­чит в мире. Самое ужас­ное, что он не име­ет ника­ко­го веса. Это зна­чит — невоз­мож­ность жить, невоз­мож­ность рабо­тать, это при­бли­зи­тель­но как иран­ский пас­порт, как индий­ский. Один и тот же вес.

- Я думаю, что индий­ский даже получ­ше, навер­ное, сейчас.

- Ну, может быть. И мы про­дол­жа­ем ту же самую бодя­гу – закры­ты от мира, нико­го не впус­ка­ем, ниче­го не хотим пони­мать, хотим все по-сво­е­му. Пору­га­лись со все­ми сосе­дя­ми. Ред­кая стра­на, кото­рая так не любит сво­их сосе­дей. У нас ужас­ные кру­гом ока­за­лись вдруг эстон­цы, латы­ши (как буд­то они там рань­ше не жили), литов­цы, про­тив­ные белорусы.

- Укра­ин­цы чудовищные.

- Да, чудо­вищ­ные ока­за­лись вдруг гру­зи­ны, кото­рые самый дру­же­ствен­ный вооб­ще народ к рус­ским. Самые русо­филь­ские тра­ди­ции, кото­рые толь­ко есть, – там, все гово­рят по-рус­ски! И все ока­за­лись сво­ло­чи кру­гом, толь­ко мы самые хоро­шие, но, ока­зы­ва­ет­ся, внут­ри нас есть еще какие-то пло­хие вра­ги – какие-то есть лица кав­каз­ской наци­о­наль­но­сти, какие-то пло­хие чечен­цы, какие-то пло­хие даге­стан­цы ока­за­лись. Как буд­то мы нико­гда не зна­ли, что они там живут.

То есть так раз­об­щить всех, так раз­вра­тить! И мне кажет­ся, что сей­час очень тяже­лый пери­од в Рос­сии и небла­го­при­ят­ный для мно­го­го. И уж точ­но небла­го­при­ят­ный для искус­ства и для куль­ту­ры. Это сур­ро­гат, это теле­ви­де­ние, это поп-арт, это под­дель­ные име­на. Это писа­те­ли с раба­ми, кото­рые пишут за них, это худож­ни­ки с раба­ми, кото­рые рису­ют за них, арти­сты, за кото­рых поют дру­гие, а они поют под фоно­грам­му, и таких очень много.

- Алек­сандр Алек­сан­дро­вич, но с дру­гой сто­ро­ны, вот посмот­ри­те, Вы сами нахо­ди­тесь не про­сто на ТВ, а в сре­до­то­чии зла – на ОРТ. И там нахо­дит­ся, напри­мер, мас­са дру­гих талант­ли­вых людей, и вот эта речь, кото­рую про­из­нес Пар­фе­нов. Вы при­мер­но понимаете?

- Я пони­маю, о чем речь, и хочу ска­зать – у меня есть один плю­сик, у меня нет теле­ви­зо­ра. У меня нет теле­ви­зо­ра. Теле­ви­де­ние созда­но для того, что­бы на нем сни­мать­ся, а не для того, что­бы его смотреть.

- Это как в извест­ном анек­до­те «чук­ча не чита­тель, чук­ча писатель»?

- Я не знаю, что он (Пар­фе­нов) ска­зал – я не слы­шал. И я не хочу слы­шать, я не знаю, о чем он гово­рит. Мне доста­точ­но того, что я с ним зна­ком и сни­мал­ся в пере­да­че «Какие наши годы», и я сни­мал­ся у его жены Пар­фе­но­вой-Чека­ли­ной в пере­да­че «Сча­стье есть». Все. Я не хочу знать. Я не хочу в это вни­кать. Мне доро­же мои нер­вы. У меня очень мно­го пла­нов, пони­ма­е­те? У меня мас­са выста­вок, книг, спек­так­лей. Если я буду сей­час вни­кать… Я понял, что место тяже­лое, но у меня есть дру­гие пла­ны и я пони­маю — если я не буду абстра­ги­ро­вать­ся от окру­жа­ю­ще­го, я погряз­ну в этих гряз­ных про­те­стах, заяв­ле­ни­ях, пети­ци­ях. Не могу. Я абсо­лют­но анти­со­ци­а­лен в этом смысле.

- И аполитичны?

- И апо­ли­ти­чен. Это пре­крас­но. Я не пошел ни в одну пар­тию, нико­гда не всту­пал, и не пошел ни на одну демон­стра­цию, и нико­гда не буду под­пи­сы­вать ни одну пети­цию. Пото­му что это меня уве­дет в совер­шен­но неиз­вест­ное направление.

Самое счаст­ли­вое, что я могу, – я могу поде­лить­ся сво­и­ми зна­ни­я­ми с вами, моей кол­лек­ци­ей и кол­лек­ци­ей живо­пи­си мое­го отца, кото­рая здесь пре­крас­но пред­став­ле­на, кол­лек­ци­ей моих костю­мов – вот это для меня важнее.

- Как Вы счи­та­е­те, 60‑е годы — это луч­шее деся­ти­ле­тие моды? Вот я в «Time», по-мое­му, читал, что это было реша­ю­щее деся­ти­ле­тие, глав­ное в XX веке…

- Пра­виль­но. Это было послед­нее деся­ти­ле­тие высо­кой моды. После это­го все погиб­ло. При­шли хип­пи. При­шел уни­секс. Это было послед­нее деся­ти­ле­тие, когда жен­щи­на еще оста­ва­лась жен­щи­ной. Это было послед­нее деся­ти­ле­тие до брюк.

- Но брю­ки уже были все-таки.

- Но они не были на пике моды. После это­го джинсы.

- Джин­сы все убили.

- Да. И в опе­ру мож­но теперь в джин­сах. И все. И погиб­ли все кутю­рье, и пошла насмар­ку вся эта высо­кая мода, пото­му что дресс-код очень силь­но изме­нил­ся после 1969 года. Вот смот­ри­те, сего­дня выстав­ка, вер­ни­саж, сто­ле­тие. Мы ждем дам – брил­ли­ан­ты, кру­же­ва, меха. Сколь­ко Вы виде­ли так оде­тых жен­щин? Нет. В основ­ном как все при­шли – ну как хоте­ли, так и пришли.

- В джинсах.

- Ну вот, смот­ри­те – раз, два, три, четы­ре пары джин­сов пере­до мной.

- Мы по рабо­те пришли…

- Про­сто это ста­ло обыч­ной вещью. Я тоже здесь по рабо­те, но я же сде­лал уси­лие над собой. То есть сей­час нету это­го кода. Рань­ше про­сто не впу­сти­ли бы вас в веду­щий музей горо­да. Как в свое вре­мя не пус­ка­ли в мини-юбке, не пус­ка­ли в брю­ках. У нас все закон­чи­лось, я Вам гово­рю, поче­му 60‑е годы (мы же нача­ли с 60‑х годов, я про­дол­жаю), поче­му они были – они были заклю­чи­тель­ны­ми, когда еще цари­ли юбки. Но они уже ста­ли мини. И то, что они ста­ли мини – это уже было попу­сти­тель­ством, пото­му что жен­щи­ны уже ста­ли пока­зы­вать тру­си­ки. Сво­бо­да. А даль­ше – все.

- То есть Вы счи­та­е­те, что для мира моды высо­кой важ­нее тот, эсте­ти­че­ский кри­те­рий? Ведь сей­час в этом мире столь­ко денег, сколь­ко в 67 году и в помине не было.

- Нет. Ну, вот посмот­ри­те, для мира моды важ­но было порт­нов­ское искус­ство. Сей­час порт­нов­ско­го искус­ства как тако­во­го нет. Пото­му что все это мож­но сде­лать в Китае, лека­ло мож­но купить, все это мож­но пустить через ком­пью­тер­ную обра­бот­ку. Рабо­та кутю­рье пере­шла в рабо­ту сти­ли­ста. Сти­лист ком­па­ну­ет, он ска­жет «вот эти брюч­ки вот с этой руба­шеч­кой очень будет хоро­шо, вот этот сви­те­рок..». И то, что рань­ше, над чем рабо­та­ли сто­ле­ти­я­ми порт­ные, когда они созда­ва­ли выкрой­ки, накол­ки, дра­пи­ров­ки, они дума­ли – как это сде­лать, как это закрыть, какие надо сде­лать здесь потай­ные застеж­ки, какую ткань, как она будет лежать… Все это закон­чи­лось. Сей­час любая ткань будет лежать.

На про­тя­же­нии веков каж­дый силу­эт созда­вал­ся ново­го кроя. Он был уни­каль­ный, ни на что не похо­жий, и надо было из года в год менять. Сей­час не надо менять. Сей­час надо рас­по­роть ста­рый пиджа­чок, сни­мем лека­ла и по нему запустим.

Сози­да­ние сей­час, конеч­но, суще­ству­ет, но све­де­но к мини­му­му. И любая вещь, из-за того, что искус­ство ста­ло кон­цеп­ту­аль­ным, вот смот­ри­те, вот этот стул – искус­ство? Я его пере­вер­нул, поста­вил вот так, и тот факт, что я его поста­вил вот так, искус­ство­ве­дом будет рас­це­ни­вать­ся, как жест авторский.

Рань­ше это счи­та­лось слу­чай­но­стью. Сей­час слу­чай­ность ста­ла мери­лом искус­ства. И каж­дый, кто будет смот­реть Ваше видео, читать интер­вью, ска­жет: «А что, Васи­льев прав, это в музей мож­но выста­вить. Это очень кра­си­вая инстал­ля­ция, осо­бен­но если извест­ный худож­ник». А если я еще поло­жу сюда цве­точ­ки, это вооб­ще гени­аль­ный жест.

Потом, смот­ри­те, рань­ше что-то счи­та­лось гру­дой мусо­ра, в про­шлом. А сей­час это счи­та­ет­ся автор­ской инстал­ля­ци­ей. Напри­мер, вот совсем недав­но я видел в Пари­же очень кра­си­вую инстал­ля­цию – ста­рые одеж­ды second hand лежа­ли гру­дой, под­го­тов­лен­ные для пере­ра­бот­ки втор­сы­рья. И то, что худож­ник поло­жил их гру­дой, тоже уже счи­та­лось искусством.

- А это не на выстав­ке Армана?

- Да-да.

- Я, пом­ню, видел эту вещь.

- Ну, это про­сто. Вот любая рабо­та мое­го отца, кото­рый был поко­ле­ния дру­го­го, cто лет назад родил­ся, – это были часы, дни кро­пот­ли­вой рабо­ты. Сна­ча­ла эски­зы, потом наброс­ки, потом поиск форм, пото­му что мно­гие рабо­ты здесь пока­зы­ва­ют, что худож­ник ищет. Сме­ше­ние кра­сок, кото­рые он сам делал, пото­му что все напи­са­но тем­пе­рой на яич­ном желт­ке, потом под­го­тов­ка грун­та.. То есть это была рабо­та худож­ни­ка, дол­гая. Сей­час про­ще – мы вклю­ча­ем Интер­нет, у нас вдруг экран начи­на­ет зали­вать синяя крас­ка… То, что мне не нра­вит­ся сей­час, – быст­ро­та созда­ния произведений.

Вот то, что я пере­вер­нул этот стул, может быть очень хоро­шо, но это быст­ро и не я автор про­ек­та, ни сту­ла, ни обивки.

- И цве­ты не Вы выращивали.

- И не я выра­щи­вал цве­ты. В про­шлом худож­ни­ки отда­ва­лись искус­ству на белом хол­сте. На нем ниче­го не было, и в резуль­та­те что-то появ­ля­лось. Сего­дняш­нее искус­ство про­ще. Вы може­те тоже рабо­тать с белой бума­гой, но вы може­те на нее нака­пать, напри­мер, с кисточ­ки. И кра­си­во нака­пать. В раз­ном направлении.

Как Джек­сон Пол­лок, например.

Кто-то это оце­нит, кто-то ска­жет «Васи­льев ста­ро­мод­ный», кто-то ска­жет, что он прав, кто-то ска­жет, что «он совер­шен­но не прав, ведь как худо­же­ствен­но нака­пал». Часто мы при­да­ем боль­шое зна­че­ние име­ни худож­ни­ка, а король оста­ет­ся голым. Нам кажет­ся, что «какой зна­ме­ни­тый — зна­чит, хоро­шо». То есть мы верим в то, что если это Мадон­на нака­па­ла, то это будет гениально.

То есть если я, Алек­сандр Васи­льев, пере­вер­ну два сту­ла, это уже хоро­шо, а вот Ваша сосед­ка оча­ро­ва­тель­ная — это что же, пло­хо? Пото­му что у нее нет худо­же­ствен­но­го обра­зо­ва­ния, а у меня есть?

- А если у нее есть худо­же­ствен­ное образование?

- Но нету имени.

- Так вот, Джефф Кунс.

- А я ниче­го не могу ска­зать по это­му пово­ду. Не фанат и не поклон­ник. Давай­те мы сей­час вер­нем­ся к нашим реа­ли­ям. Я не хочу зани­мать­ся обсуж­де­ни­ем твор­че­ства дру­гих людей, а я исполь­зую каж­дую газе­ту в моих целях, мне это не инте­рес­но. Я уже один раз ска­зал, что я думаю по-пово­ду Мак­Ку­и­на – меня в Интер­не­те так руга­ли, это было так смешно.

- Вы недо­ста­точ­но чти­те его, что ли?

- Нет, я ска­зал, что Мак­Ку­ин – это коме­та. Я повто­рю, «как же, он гений» — гений дол­жен рабо­тать несколь­ко деся­ти­ле­тий, а он был в моде толь­ко десять лет. И мы можем судить о чело­ве­ке, когда он создал чуть боль­ше. Пото­му что десять лет для кутю­рье – это ничто. Все кутю­рье зна­ме­ни­ты в пер­вое деся­ти­ле­тие. Мода очень силь­но меня­ет­ся, и тогда мы видим транс­фор­ма­цию мыс­ли. А пер­вое деся­ти­ле­тие – не пока­за­тель. И потом, его уход из жиз­ни, кото­рый очень все обсуж­да­ли, и мне все вре­мя это вме­ня­ли потом в вину — как я мог ска­зать, что Мак­Ку­ин, такой гений, любил нар­ко­ти­ки. Ниче­го пло­хо­го, мно­гие кутю­рье любят.

- Да и не толь­ко кутюрье.

- И не толь­ко кутю­рье. И как вот слу­чи­лось, что он после смер­ти сво­ей тети и мамы покон­чил с собой? Ну, так быва­ет. Депрес­сив­ный, мани­а­каль­но депрес­сив­ный… Но меня совер­шен­но, совер­шен­но пере­ру­га­ли в Интер­не­те. Как Васи­льев мог это ска­зать? Поэто­му я ниче­го не хочу гово­рить боль­ше о дру­гих, пото­му что кому-то понра­вит­ся, а кому-то нет. Я не хочу давать как бы пово­да для этих дис­кус­сий и спо­ров. Я хочу, что­бы они луч­ше спо­ри­ли обо мне, о моих кни­гах, спек­так­лях, о твор­че­стве – мне это на руку. А обсуж­дать дру­гих мне не на руку, я в сво­ей кни­ге луч­ше это напишу.

- А мож­но тогда о Вас? Вам понра­вил­ся, вот если чест­но, про­ект заклю­чи­тель­но­го вечера?

- Конеч­но, как мне может это не нра­вить­ся? Во-пер­вых, это в опер­ном теат­ре. Это меч­та. Там и я рабо­тал два­жды, рабо­та­ла Пли­сец­кая, рабо­тал Ростро­по­вич, рабо­тал Шоста­ко­вич, тут тан­це­ва­ли пре­крас­ные бале­ри­ны. Мы можем толь­ко пора­до­вать­ся за этот опер­ный театр. Это луч­шая на насто­я­щий момент у вас пло­щад­ка. Мно­го лет я хотел, что­бы власть чуть-чуть потеп­ле­ла ко мне. Нако­нец она потеп­ле­ла. Что ж я дол­жен… когда я искал это­го отно­ше­ния, я дол­жен что, оттал­ки­вать­ся? Конеч­но, нет. Я, наобо­рот, все­ми сила­ми ста­ра­юсь этот инте­рес сохра­нить, и это пре­крас­но. Десять лет мы пока­зы­ва­ли Поволж­ские сезо­ны. Девять лет к нам был сред­ний инте­рес. Вдруг он изменился.

- Пото­му что Вас ста­ли пока­зы­вать по телевизору.

- Воз­мож­но, и поэто­му, но мы для это­го там и рабо­та­ем. А что, меня рань­ше не пока­зы­ва­ли по теле­ви­зо­ру? Про­сто не каж­дый день.

- И по дру­гим каналам.

- А что, «Шко­ла зло­сло­вия» это не пере­да­ча? Или там «Апо­криф»?

- Мне кажет­ся воз­ник­но­ве­ние это­го инте­ре­са Вам луч­ше с Оль­гой Васи­льев­ной Рыба­ко­вой обсудить.

- Я не буду с ней обсуж­дать. Это бес­смыс­лен­но. Я вооб­ще счи­таю, что не надо обсуж­дать дру­гих людей, пото­му что жизнь такая. Вот послу­шай­те, жизнь такая коро­тень­кая, она так быст­ро бежит, и если мы будем зани­мать­ся дряз­га­ми… А обсуж­де­ние – «вот этот ска­зал то, этот ска­зал не то, вот как Вы отно­си­тесь к его творчеству?»…

Зани­май­тесь собой. Посвя­ти­те вре­мя без­жа­лост­но­му эго­из­му. Зани­май­тесь само­про­дви­же­ни­ем, само­со­вер­шен­ство­ва­ни­ем сво­ей про­фес­сии, обо­гре­вай­те в сво­их лучах ближ­них и сто­я­щих чуть-чуть подаль­ше. Зани­май­тесь вашим делом.

И день­ги надо уметь зара­ба­ты­вать. Для того, что­бы зара­ба­ты­вать, надо быть про­фес­си­о­на­лом. Что­бы зара­ба­ты­вать поболь­ше, надо быть попу­ляр­ным про­фес­си­о­на­лом. Что­бы зара­ба­ты­вать еще поболь­ше, надо быть вос­тре­бо­ван­ным попу­ляр­ным про­фес­си­о­на­лом. Поэто­му я Вам сове­тую для нача­ла научить­ся вот все­му это­му. И стать таким жур­на­ли­стом, вот что­бы Вас… «Ой, вот есть такой жур­на­лист, Илья, он очень доро­го сто­ит, но он потря­са­ю­щий, пото­му что он вели­ко­леп­но дер­жит­ся, пре­крас­но выгля­дит, рос­кош­но берет интер­вью и про­сто это наш царь и бог». Пони­ма­е­те? А когда вы начи­на­е­те ухо­дить в какую-то оппо­зи­цию, вот при­мер — Татья­на Самой­ло­ва. Она насиль­но все вре­мя хочет гово­рить «я дру­гая, я оппо­зи­ция». И это невоз­мож­но — быть одной оппо­зи­ци­ей. Надо изда­вать жур­нал, а не сто­ять все вре­мя в такой оборонительной…

Делай­те свою рабо­ту, но я счи­таю так – нико­гда не ста­но­ви­тесь про­тив дула пуш­ки. Нико­гда не стой­те рядом с ней – обо­жже­тесь, когда будет сто­ять. Но на неко­то­ром рас­сто­я­нии все-таки, в теп­ле пуш­ки и в направ­ле­нии выстре­ла. Это, конеч­но, фор­ма оппор­ту­низ­ма. Но если мы, худож­ни­ки, не будем ста­рать­ся фор­му насто­я­ще­го суще­ство­ва­ния вло­жить в пазл обще­ствен­ной мыс­ли сего­дняш­не­го дня, мы ста­но­вим­ся отшель­ни­ка­ми, кото­рых писал мой папа. Мы ста­но­вим­ся хип­пи, мы ста­но­вим­ся бом­жа­ми, мы ста­но­вим­ся алко­го­ли­ка­ми, мы ста­но­вим­ся злы­ми людь­ми, озлоб­лен­ны­ми на всех. Их очень мно­го, кото­рые нена­ви­дят всех, кото­рые гово­рят: сосе­ди сво­ло­чи, жена сво­лочь, управ­дом сво­лочь. Пра­виль­но? В собе­се сво­ло­чи. Согласны?

Улыб­ка, оба­я­ние, кото­рые каж­дый чело­век дол­жен в себе раз­ви­вать, жела­ние най­ти общий язык, а не гово­рить «у меня нет обще­го язы­ка». Пото­му что изна­чаль­но у нас нет обще­го язы­ка ни с одним чело­ве­ком. Ну как у нас может быть общий язык? Я думаю, все роди­лись в раз­ных местах, раз­ных семьях, полу­чи­ли раз­ное обра­зо­ва­ние, мно­гие из нас раз­ных наций, раз­ных веро­ис­по­ве­да­ний – раз­но­го все­го. Най­ти язык каким-то обра­зом. Сна­ча­ла гово­ри­те о дожде и хоро­шей пого­де. Начи­най­те изда­ле­ка, делай­те людям ком­пли­мен­ты, гово­ри­те при­ят­ные вещи.

Во вся­ком слу­чае, я паци­фист. Я абсо­лют­но нена­ви­жу вой­ну. И боль­ше все­го на све­те боюсь ее. Любая вой­на может раз­ру­шить весь мой иллю­зор­ный мир. Он весь постро­ен на мир­ной жиз­ни. Зна­чит, погиб­нет моя теле­пе­ре­да­ча, погиб­нет моя кол­лек­ция, погиб­нет хотя бы один из моих домов, кото­рых у меня пять.

Поэто­му надо все вре­мя думать о сохра­не­нии мира, поэто­му я за…

- …сохра­не­ние мира.

- Да, за сохра­не­ние мира. Я за пози­тив, за радость, обще­ние. Гадость ска­зать мож­но каж­до­му. А вот най­ти сло­ва добра гораз­до труд­нее. Я про­сто реко­мен­дую это всем.

- Но дух вре­ме­ни, он все-таки дру­гой. Мы сей­час пере­ра­бо­та­ли все насле­дие мно­го­ве­ко­вое, вот эта эпо­ха пост­мо­дер­на закан­чи­ва­ет­ся, и мы гово­рим о чем-то… даже уже не пост­мо­дерне, навер­ное. Ска­жи­те, у Вас нет ощу­ще­ния кон­ца времен?

- Конеч­но. Пол­ное. Настал новый век. Каж­дый век дик­ту­ет свои зако­ны. Мы сей­час все во вла­сти два­дца­то­го века.

- То есть Вы счи­та­е­те, что еще не избавились?

- Нет-нет. Это толь­ко после вой­ны будет.

- То есть очи­ще­ние вой­ной, да?

- Толь­ко. Все­гда. Я думаю, что в 12 году будет вой­на, и тогда мы уже при­дем к ново­му. В каж­дое сто­ле­тие от 12 до 14 года быва­ет вой­на. Так при­ня­то. Но я не хотел бы ее.

Подроб­ный фоторепортаж.